Чувственная история вина. Часть первая

19 января 2010
До сих пор многим еще не надоело ломать копья (или все же бить бокалы?) в спорах относительно причин, по которым вино и радости плоти идут рука об руку. Их многовековая взаимозависимость не может не повергать в трепет, потому что и по сей день главенствующим клише является романтическое свидание при свечах: крахмальная скатерть, цветы и конечно же бутылка вина и пара изящных бокалов, застывших наподобие верных стражей чувственного удовольствия. Статья из архива журнала за 2007г.

Философы и гетеры

Чувственная история вина началась много позже, нежели полагают многие. Храмовая проституция цвела в древнем Междуречье буйным цветом, но мы мало знаем о тогдашнем виноделии. Точнее, ученым вообще об этом почти ничего не известно, однако на Крит виноград попал, судя по всему, именно с Ближнего Востока. Шумерские жрицы любви (которые были самыми настоящими жрицами, не только в переносном, но и в прямом смысле слова) развлекались с гостями под пивко. Еще была сома — мифический напиток почти всех индоевропейских эпосов, но, несмотря на многочисленные попытки отождествить с сомой вино, она, видимо, представляла собой довольно бодрое галлюциногенное варево. И хотя «Чувственная история псилоцибиновых грибов» тоже, наверняка, любопытна, речь сейчас не о ней. Чувственная история вина Что касается Крита, одного из центров крито-микенской цивилизации, то мы очень много знаем о производстве вина на этом живописном острове, но почти ничего — о тамошних нравах. Впрочем, транзитом через Крит виноград и искусство виноделия очутились в материковой Греции. За компанию оттуда захватили культ Диониса, одной из ипостасей которого было как раз вино. Ну а Дионис взял с собой своих подружек — менад, немного экзальтированных девушек-служительниц его культа, известных резким отношением к тем, кто им отчего-то не нравится. Обычно они (заранее приняв на грудь достаточно жидкой ипостаси своего божества) просто-напросто разрывали своих жертв на мелкие кусочки. Возможно, первоначально менады были своего рода храмовыми проститутками — в любом случае ритуалы почитания Диониса содержали массу эротических аллюзий. Вслед за менадами вино распробовали прочие эллины. Привыкшие раскладывать по полочкам вопросы куда более пустячные, чем производство и потребление вина, греки быстро взвесили позитивные и негативные стороны винопития. Вино «поднимает волны, как северный ветер на Африканском море, — писал географ Эратосфен с явным знанием дела. — То, что было скрыто, поднимается из пучины человеческой души». Пристрастие к вину могло бы обернуться для греков национальной катастрофой, если бы не мягкие ночи Эллады: ночь, проведенная в канаве, могла отозваться лишь легкой простудой и похмельем. Бороться с повсеместным употреблением вина и в голову никому не приходило: речь шла лишь о некоторых ограничениях, а также о том, каким образом его можно поставить на службу обществу. Философ Платон в своих «Законах» предписывал напиваться старикам, дабы те, значительно повеселев и преодолев стеснительность, не выпадали из жизни полиса, но наравне со всеми плясали на праздниках и горланили песни. Вместе с этим Платон предписывал не давать вино мальчикам до восемнадцати лет, а в период с восемнадцати до сорока запрещал им излишне злоупотреблять дарами Диониса. Философ якобы заботился о генофонде родины, однако, на самом деле, проповедовал двойные стандарты: свое прозвище (platos — плечистый) этот красавчик получил в компании своего учителя, Сократа, который был уверен в том, что мудрость передается от многознающего мужа мальчику путем, имеющим мало общего с биологическим размножением. Потому доводы философов против чрезмерного употребления вина никем не принимались всерьез: «О каком продолжении рода вы болтаете, противные?» Например, Аристотель, вечно накрашенный брюнет, компенсировавший свой низкий рост туфлями на умопомрачительной платформе, постоянно твердил своему воспитаннику Александру Македонскому, что молодому правителю неплохо время от времени просыхать хотя бы для того, чтобы оставить наследника. Но Александр лишь опрокидывал очередной кубок в свою полководческую глотку и подставлялся под ласки симпатичных приспешников. Когда Александр спохватился, его теплые чувства уже не могли расшевелить родовитые красавицы. Об этом не упускал случая напомнить древнегреческий историк Плутарх, расписывая в своих «Застольных беседах», как молодой царь пьянствовал ночи напролет, потом целыми днями отсыпался и не проявлял никакого интереса к любовным делам. «Вино, выпитое в больших количествах, — рассуждал Плутарх, — слишком поднимает душу, разогревает тело, не оставляя возможности для разогрева какой-либо определенной его части». Если же отвлечься от гомосексуальных связей, то чувственная история вина в Древней Греции вопреки ожиданиям скучна и полна банальностей: конечно, это впечатление компенсирует цветистая ширма античной мифологии. Жены Эллады в основной своей массе предпочитали не пить вино — для того, чтобы с полным правом встретить загулявших мужей со сковородкой наперевес. Правда, пили гетеры, однако совсем не много, для поддержания дружеской беседы. Поэтому мужчинам Греции ничего не оставалось кроме как спасаться в объятиях друзей: с ними по крайней мере можно было раздавить чашу-другую местного вина. В конце концов проблемы демографического свойства таки доконали греков: культ красивого тела и культ Диониса — ну что еще с них взять? От безвыходности греки записались секретарями к римлянам. Чувственная история вина

Дыхание Клеопатры

Римляне, долго боровшиеся за место под солнцем, наполнили свой быт полувоенной строгостью, которая поначалу делала им честь. Мужчинам до тридцати (опять же в целях обзаведения детьми) строго-настрого запрещалось напиваться, ну а женщинам почти полностью отказывалось в праве пить вино. В целях контроля существовало так называемое jus osculi — «право поцелуя». Утром дама была обязана поцеловать в губы любого встретившегося ей первым мужчину ее рода, будь то отец, свекор — вплоть до троюродного брата. Плиний Старший рассказывает, как уличенная таким образом в питье вина из бочки супруга Эгнатия Метения была забита палками до смерти мужем, и Ромул, легендарный основатель Рима, его за это не наказал. Но в небольших количествах и по торжественным случаям женщинам вино позволялось. Им нельзя было пить ни теметум, вино первого, естественного прессования, ни муслум, настоенный на меде, очень сладкий и очень стимулирующий, только лору, скверноватое и очень легкое вино из выжимок, и совсем немного пассума — известного и ныне пассито, сладкого вина из белого подвяленного винограда. Справедливости ради надо отметить, что за римлянками действительно нужен был глаз да глаз. Проводившие большую часть жизни в стенах собственного дома, они волей-неволей были обречены на постоянное искушение приложиться к семейным запасам вина. Молодое вино держали на первом этаже в специальном помещении, называемом cella vinaria (дословно: винный погреб). Оно стояло тут в глиняных вазах или деревянных бочках. Если в одной из недавно поступивших бочек обнаруживали особенно хорошее, достойное выдержки вино, его переливали в небольшие амфоры, закупоривали и ставили маркировку с обозначением текущего года. Затем их отправляли в апотеку — комнату на самом верху дома. Часто апотека совпадала с fumarium — особым помещением под крышей у дымохода. Вино набиралось дымных ароматов и становилось горьким и густым, как сироп. Вот почему Катулл в переводе Пушкина просит мальчика наполнить чашу «пьяной горечью Фалерна». Горьковатые и крепкие миллезимные вина жили неопределенно долго. Поэт Марциал в I веке н.э. утверждал, что ему доводилось пробовать «нектар времен консула Опимия» (154 г. до н.э.). Примерно в то же время Гораций воспевал «амфору вина, впитавшего дым времен царя Туллия» (то есть пятивекового!). Плиний Старший называл двухсотлетние вина «горьким медом». Сатирик Ювенал утверждал, что лучшими миллезимами были годы заката республики (80–70-е до н.э.), а лучшие вина происходили из окрестностей города Альба. Но после Древнего Рима выдержкой вина никто более не занимался, вплоть до XIV века. Уже на рассвете имперского Рима на чрезмерное употребление вина начали смотреть сквозь пальцы. Этот исторический период и вовсе представляется сплошным коктейлем из вина, крови и спермы. Гай Юлий Цезарь был едва ли не абстинентом — неизвестно, что (помимо соображений геополитического толка) связывало его с Клеопатрой, закладывавшей за воротник почище Александра Македонского. Зато Марк Антоний воистину нашел в египетской владычице родственную душу. Сенека (кстати, его выражение, украшающее московское метро — «Пьяный делает много такого, от чего, протрезвев, краснеет», — совершенно вырвано из контекста) так и пишет: «Что погубило Марка Антония, человека великого и с благородными задатками, что привело его к чужеземным нравам и неримским порокам, как не пьянство и не страсть к Клеопатре, не уступавшая страсти к вину?». 11 Однако мы должны пожалеть Марка Антония. Клеопатра не сомневалась в том, что на протяжении бурной ночи силы любовников лучше всего подкреплять напитком из вина с щедрым добавлением лука и чеснока. Неизвестно, мог ли бедный Марк отказаться от этого зелья (все же и лук, и чеснок — священные для древних египтян растения), но, в любом случае, несчастный римлянин на протяжении множества ночей был вынужден ощущать подлинное дыхание Египта. Да и вообще, проигравший борьбу за трон Цезаря Марк Антоний кажется святым по сравнению с императором Тиберием. Неизвестно, что больше любил Тиберий, неизменно окруженный юными созданиями обоего пола, — вино или чувственные удовольствия? Кстати, Тиберий был великим знатоком вин и гениальнейшим «сомелье». Он утверждал, что секс и опьянение — единственные средства, позволяющие человеку мгновенно впадать во временную смерть — сон. Впрочем, римляне говорили, что император так любит вино оттого, что оно напоминает ему кровь. Несмотря на все эти не слишком аппетитные истории, отношение к вину в античном мире было самым трепетным. Как и в любое другое время, повсеместную жестокость внешнего мира порой сменяла нежность частной жизни. Иначе Овидий никогда бы не написал что-нибудь вроде: Рядом ложись, но меня трогай тихонько ногой. Глаз с меня не своди, понимай по лицу и движеньям: Молча тебе намекну — молча намеком ответь. Красноречиво с тобой разговаривать буду бровями, Будут нам речь заменять пальцы и чаши с вином.

Гренаш и воскресение из мертвых

Спустя несколько веков Рим пал, и некогда единую Европу (по крайней мере, большую ее часть) поделили правители пришедших с востока варваров. Начались Средние века — несмотря на всю мрачность своего названия, более близкие нам. Римская развращенность равномерно растеклась по всем слоям общества: свой кусок порока получил каждый. Институт развлечений — что бы ни имелось в виду под этим словосочетанием — сильно демократизировался. Появились таверны, открытые для всех без исключения, в том числе и для женщин. Французский менестрель Ватрик де Кувен в своем «Сказе о трех парижских дамах» поведал о том, чем порой заканчивались визиты женщин в питейные заведения. В самом начале 1320 года, на праздник Крещения, благородная дама Марг де Гонесс и ее племянница по имени Марион узнали, что их мужья отправились в паломничество. Они собрались прогуляться в сторону ближайшей таверны, открытой не так давно, а по пути встретили третью даму, парикмахершу мадам Тиффэнь. Ей тоже хотелось отведать «речного вина», как тогда называли светлое, тонкое, сладковатое вино с берегов Марны (нынешняя Шампань). По дороге в таверну ими был подхвачен юный слуга Друэн. Его тут же посылают в ближайшую лавку за едой: он приносит фуа гра с пикантным чесноком, теплые мясные пироги, вафли, сыры, три пинты «речного вина», три пинты горьковатого гренаша... Гренаш выпили первым, пришлось посылать еще и еще. «Что за вино! — восклицала юная Морион. — Его нельзя глотать сразу, надо пить потихонечку, чтобы вкус играл на языке. А между глотками во рту так ощутимы мягкость и сила этого гренаша!» Чувственная история вина Крещение дамы провели весело: пили с утра до полуночи. Когда наступила темная парижская ночь, Марион озвучила общее пожелание: отправиться на улицу танцевать голышом. Молодой слуга бежал за ними по грязным переулкам Парижа, подбирая их сумочки, юбки, кофты, пока, совершенно голые, любительницы гренаша не упали в грязь. Утром их нашли на улице мертвецки пьяных, «более грязных, чем свиньи». Три неопознанных тела были тут же погребены еще живыми в общей могиле. По счастью, могильщики в Париже не очень трепетно относились к своим обязанностям, так что ночью дамы очнулись, выбрались из-под земли, побежали по улицам, призывая слугу Друэна, требуя принести каждой еще по горшку вина, а народ разбегался в ужасе, считая, что это ожившие мертвецы пришли, чтобы увлечь парижан за собой в ад. К сожалению, в Средние века комическое часто уступало место трагическому. Некий рейнский пфальцграф решил жениться на прекрасной дочери местного мельника. Дабы добиться согласия возлюбленной, он предварительно порубил в капусту всю ее многочисленную семью. Подобного рода поступок вряд ли мог служить доказательством серьезных намерений жениха — наоборот, от надоевшей супруги проще всего избавиться, когда никто не станет доискиваться правды. На предсвадебном пиру пфальцграф в лучших традициях времени спаивал девушку охлажденным рейнвейном, однако невольно набрался и сам. Ложась спать, будущая невеста просила пфальцграфа сохранить ее невинность еще хотя бы на одну ночь. Пфальцграф ответил согласием, но среди ночи, решив что он перехитрил будущую жену, собрался овладеть девушкой. Однако вместо ласк и объятий он получил удар кинжалом: заранее все предусмотревшая девушка справедливо решила, что салат из ближайших родственников никак не похож на хорошее приданое.

Глинтвейновый декамерон

Перикон из «Декамерона» Джованни Боккаччо не мог, да и, наверное, не хотел, уподобляться пфальцграфу из рейнской легенды. Однако и он использует вино как орудие соблазнения, причем успешно. Перикон, «заметив не раз, что девушке нравилось вино, которое она не привыкла пить вследствие запрета ее религии, надумал взять ее вином, как первым служителем Венеры; <…> Он устроил однажды вечером в виде торжественного праздника хороший ужин, на который явилась и девушка, и здесь за столом, прекрасно обставленным, приказал прислуживавшему подносить ей разных вин, смешанных вместе. Тот это отлично исполнил, а она, не остерегавшаяся того, увлеченная прелестью напитка, выпила его более, чем приличествовало ее чести <...> Когда ушли гости, он [Перикон] один с девушкой вошел в комнату; та, более разгоряченная вином, чем руководимая честностью, точно Перикон был одной из ее прислужниц, без всякого удержу стыдливости разделась в его присутствии и легла на постель. Перикон не замедлил последовать за нею; потушив все огни, быстро лег с нею рядом и, заключив ее в свои объятия, без всякого сопротивления с ее стороны стал любовным образом с нею забавляться». Средневековье отмечено также появлением глинтвейна. Появился он не в результате эстетских экспериментов, а в ходе борьбы, имеющей целью выживание в мире, полном плохого вина. В XV веке хорошие вина (например, французские) были доступны только крупным сановникам и феодалам, а беднякам (и даже людям со средним достатком) оставалось лишь пуститься на выдумки, изобретая смеси, изменявшие вкус первоначального продукта и надежно одурманивавшие. Привилегированное место среди этого типа напитков занимал глинтвейн — он отличался приятным вкусом, тонизировал и считался возбуждающим средством. Чем больше его пили, тем больше хотелось пить. Напиток подавался по возможности горячим. Франсуа Вийон — пожалуй, самый яркий поэт XV столетия — считал его одним из непременных условий эротического блаженства: Толстяк монах, обедом разморенный, Разлегся на ковре перед огнем, А рядом с ним блудница, дочь Сидона, Бела, нежна, уселась нагишом; Горячим услаждаются вином, Целуются, — и что им кущи рая! Монах хохочет, рясу задирая... Благодаря тому же Вийону нам известно о скрытом смысле выражения «ходить за вином». Оно употреблялось по отношению к мужу, потворствовавшему изменам жены и уходившему из комнаты — будь то действительно в погреб за вином либо куда-нибудь еще — на то время, пока жена развлекалась или зарабатывала деньги в супружеской постели. Слуга и «кот» толстухи я, но, право, Меня глупцом за это грех считать: Столь многим телеса ее по нраву, Что вряд ли есть другая, ей под стать. Пришли гуляки — мчусь вина достать, Сыр, фрукты подаю, все, что хотите, И жду, пока лишатся гости прыти, А после молвлю тем, кто пощедрей: «Довольны девкой? Так не обходите Притон, который мы содержим с ней».
  • 19 января 2010

Подпишитесь
на нашу рассылку

Подпишитесь на рассылку

E-mail рассылка

Каждый понедельник мы присылаем лучшие материалы недели

Вы подписаны!
Вы подписаны!

Читайте также

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Safari