До сих пор многим еще не надоело ломать копья (или все же бить бокалы?) в спорах относительно причин, по которым вино и радости плоти идут рука об руку.
Их многовековая взаимозависимость не может не повергать в трепет, потому
что и по сей день главенствующим клише является романтическое свидание при
свечах: крахмальная скатерть, цветы и, конечно же, бутылка вина и пара изящных бокалов, застывших наподобие верных стражей чувственного удовольствия.
Чувственная история вина началась много позже, нежели полагают многие. Храмовая проституция цвела в древнем Междуречье буйным цветом, но мы мало знаем о тогдашнем виноделии. Точнее, ученым вообще об этом почти ничего не известно, однако на Крит виноград попал, судя по всему, именно с Ближнего Востока. Шумерские жрицы любви (которые были самыми настоящими жрицами, не только в переносном, но и в прямом смысле слова) развлекались с гостями под пивко. Еще была сома – мифический напиток почти всех индоевропейских эпосов, но, несмотря на многочисленные попытки отождествить с сомой вино, она, видимо, представляла собой довольно бодрое галлюциногенное варево. И хотя «Чувственная история псилоцибиновых грибов» тоже наверняка любопытна, речь сейчас не о ней.
Что касается Крита, одного из центров крито-микенской цивилизации, то мы очень много знаем о производстве вина на этом живописном острове, но почти ничего – о тамошних нравах. Впрочем, транзитом через Крит виноград и искусство виноделия очутились в материковой Греции. За компанию оттуда захватили культ Диониса, одной из ипостасей которого было как раз вино. Ну а Дионис взял с собой своих подружек – менад, немного экзальтированных девушек-служительниц его культа, известных резким отношением к тем, кто им отчего-то не нравился. Обычно они (заранее приняв на грудь достаточно жидкой ипостаси своего божества) просто-напросто разрывали своих жертв на мелкие кусочки. Возможно, первоначально менады были своего рода храмовыми проститутками – в любом случае ритуалы почитания Диониса содержали массу эротических аллюзий.
Вслед за менадами вино распробовали прочие эллины. Привыкшие раскладывать по полочкам вопросы куда более пустячные, чем производство и потребление вина, греки быстро взвесили позитивные и негативные стороны винопития. Вино «поднимает волны, как северный ветер на Африканском море, – писал географ Эратосфен с явным знанием дела. – То, что было скрыто, поднимается из пучины человеческой души». Пристрастие к вину могло бы обернуться для греков национальной катастрофой, если бы не мягкие ночи Эллады: ночь, проведенная в канаве, могла отозваться лишь легкой простудой и похмельем. Бороться с повсеместным употреблением вина и в голову никому не приходило: речь шла лишь о некоторых ограничениях, а также о том, каким образом его можно поставить на службу обществу.
Философ Платон в своих «Законах» предписывал напиваться старикам, дабы те, значительно повеселев и преодолев стеснительность, не выпадали из жизни полиса, но наравне со всеми плясали на праздниках и горланили песни. Вместе с этим Платон предписывал не давать вино мальчикам до восемнадцати лет, а в период с восемнадцати до сорока запрещал им излишне злоупотреблять дарами Диониса. Философ якобы заботился о генофонде родины, однако на самом деле проповедовал двойные стандарты: свое прозвище (platos – плечистый) этот красавчик получил в компании своего учителя, Сократа, который был уверен в том, что мудрость передается от многознающего мужа мальчику путем, имеющим мало общего с биологическим размножением. Потому доводы философов против чрезмерного употребления вина никем не принимались всерьез: «О каком продолжении рода вы болтаете, противные?»
Например, Аристотель, вечно накрашенный брюнет, компенсировавший свой низкий рост туфлями на умопомрачительной платформе, постоянно твердил своему воспитаннику Александру Македонскому, что молодому правителю неплохо время от времени просыхать хотя бы для того, чтобы оставить наследника. Но Александр лишь опрокидывал очередной кубок в свою полководческую глотку и подставлялся под ласки симпатичных приспешников. Когда Александр спохватился, его теплые чувства уже не могли расшевелить родовитые красавицы. Об этом не упускал случая напомнить древнегреческий историк Плутарх, расписывая в своих «Застольных беседах», как молодой царь пьянствовал ночи напролет, потом целыми днями отсыпался и не проявлял никакого интереса к любовным делам. «Вино, выпитое в больших количествах, – рассуждал Плутарх, – слишком поднимает душу, разогревает тело, не оставляя возможности для разогрева какой-либо определенной его части».
Если же отвлечься от гомосексуальных связей, то чувственная история вина в Древней Греции вопреки ожиданиям скучна и полна банальностей: конечно, это впечатление компенсирует цветистая ширма античной мифологии. Жены Эллады в основной своей массе предпочитали не пить вино – для того, чтобы с полным правом встретить загулявших мужей со сковородкой наперевес. Правда, пили гетеры, однако совсем не много, для поддержания дружеской беседы. Поэтому мужчинам Греции ничего не оставалось, кроме как спасаться в объятиях друзей: с ними по крайней мере можно было раздавить чашу-другую местного вина. В конце концов проблемы демографического свойства таки доконали греков: культ красивого тела и культ Диониса – ну что еще с них взять? От безвыходности греки записались секретарями к римлянам.
Римляне, долго боровшиеся за место под солнцем, наполнили свой быт полувоенной строгостью, которая поначалу делала им честь. Мужчинам до тридцати (опять же в целях обзаведения детьми) строго-настрого запрещалось напиваться, ну а женщинам почти полностью отказывалось в праве пить вино. В целях контроля существовало так называемое jus osculi – «право поцелуя».
Утром дама была обязана поцеловать в губы любого встретившегося ей первым мужчину ее рода, будь то отец, свекор – вплоть до троюродного брата. Плиний Старший рассказывает, как уличенная таким образом в питье вина из бочки супруга Эгнатия Метения была забита палками до смерти мужем, и Ромул, легендарный основатель Рима, его за это не наказал. Но в небольших количествах и по торжественным случаям женщинам вино позволялось. Им нельзя было пить ни теметум, вино первого, естественного прессования, ни мульсум, настоянный на меде, очень сладкий и очень стимулирующий, – только лору, скверноватое и очень легкое вино из выжимок, и совсем немного пассума – известного и ныне пассито, сладкого вина из белого подвяленного винограда.
Справедливости ради надо отметить, что за римлянками действительно нужен был глаз да глаз. Проводившие большую часть жизни в стенах собственного дома, они волей-неволей были обречены на постоянное искушение приложиться к семейным запасам вина. Молодое вино держали на первом этаже в специальном помещении, называемом cella vinaria (дословно: винный погреб). Оно стояло тут в глиняных вазах или деревянных бочках. Если в одной из недавно поступивших бочек обнаруживали особенно хорошее, достойное выдержки вино, его переливали в небольшие амфоры, закупоривали и ставили маркировку с обозначением текущего года. Затем их отправляли в апотеку – комнату на самом верху дома. Часто апотека совпадала с fumarium – особым помещением под крышей у дымохода. Вино набиралось дымных ароматов и становилось горьким и густым, как сироп. Вот почему Катулл в переводе Пушкина просит мальчика наполнить чашу «пьяной горечью Фалерна».
Горьковатые и крепкие миллезимные вина жили неопределенно долго. Поэт Марциал в I веке н. э. утверждал, что ему доводилось пробовать «нектар времен консула Опимия» (154 год до н. э.). Примерно в то же время Гораций воспевал «амфору вина, впитавшего дым времен царя Туллия» (то есть пятивекового!). Плиний Старший называл двухсотлетние вина «горьким медом». Сатирик Ювенал утверждал, что лучшими миллезимами были годы заката республики (80–70-е до н. э.), а лучшие вина происходили из окрестностей города Альбы. Но после Древнего Рима выдержкой вина никто более не занимался вплоть до XIV века.
Уже на рассвете имперского Рима на чрезмерное употребление вина начали смотреть сквозь пальцы. Этот исторический период и вовсе представляется сплошным коктейлем из вина, крови и спермы. Гай Юлий Цезарь был едва ли не абстинентом – неизвестно, что (помимо соображений геополитического толка) связывало его с Клеопатрой, закладывавшей за воротник почище Александра Македонского. Зато Марк Антоний воистину нашел в египетской владычице родственную душу. Сенека (кстати, его выражение, украшающее московское метро, – «Пьяный делает много такого, от чего, протрезвев, краснеет», – совершенно вырвано из контекста) так и пишет: «Что погубило Марка Антония, человека великого и с благородными задатками, что привело его к чужеземным нравам и неримским порокам, как не пьянство и не страсть к Клеопатре, не уступавшая страсти к вину?»
Однако мы должны пожалеть Марка Антония. Клеопатра не сомневалась в том, что на протяжении бурной ночи силы любовников лучше всего подкреплять напитком из вина с щедрым добавлением лука и чеснока. Неизвестно, мог ли бедный Марк отказаться от этого зелья (все же и лук, и чеснок – священные для древних египтян растения), но в любом случае несчастный римлянин на протяжении множества ночей был вынужден ощущать подлинное дыхание Египта.
Да и вообще, проигравший борьбу за трон Цезаря Марк Антоний кажется святым по сравнению с императором Тиберием. Неизвестно, что больше любил Тиберий, неизменно окруженный юными созданиями обоего пола, – вино или чувственные удовольствия? Кстати, Тиберий был великим знатоком вин и гениальнейшим «сомелье». Он утверждал, что секс и опьянение – единственные средства, позволяющие человеку мгновенно впадать во временную смерть – сон. Впрочем, римляне говорили, что император так любит вино оттого, что оно напоминает ему кровь.
Несмотря на все эти не слишком аппетитные истории, отношение к вину в античном мире было самым трепетным. Как и в любое другое время, повсеместную жестокость внешнего мира порой сменяла нежность частной жизни. Иначе Овидий никогда бы не написал что-нибудь вроде:
Рядом ложись, но меня трогай тихонько ногой. Глаз с меня не своди, понимай по лицу и движеньям: Молча тебе намекну – молча намеком ответь.
Красноречиво с тобой разговаривать буду бровями, Будут нам речь заменять пальцы и чаши с вином.
Спустя несколько веков Рим пал, и некогда единую Европу (по крайней мере, большую ее часть) поделили правители пришедших с востока варваров. Начались Средние века – несмотря на всю мрачность своего названия, более близкие нам. Римская развращенность равномерно растеклась по всем слоям общества: свой кусок порока получил каждый. Институт развлечений – что бы ни имелось в виду под этим словосочетанием – сильно демократизировался. Появились таверны, открытые для всех без исключения, в том числе и для женщин. Французский менестрель Ватрик де Кувен в своем «Сказе о трех парижских дамах» поведал о том, чем порой заканчивались визиты женщин в питейные заведения.
В самом начале 1320 года, на праздник Крещения, благородная дама Марг де Гонесс и ее племянница по имени Марион узнали, что их мужья отправились в паломничество. Они собрались прогуляться в сторону ближайшей таверны, открытой не так давно, а по пути встретили третью даму, парикмахершу мадам Тиффэнь. Ей тоже хотелось отведать «речного вина», как тогда называли светлое, тонкое, сладковатое вино с берегов Марны (нынешняя Шампань). По дороге в таверну ими был подхвачен юный слуга Друэн. Его тут же посылают в ближайшую лавку за едой: он приносит фуа-гра с пикантным чесноком, теплые мясные пироги, вафли, сыры, три пинты «речного вина», три пинты горьковатого гренаша... Гренаш выпили первым, пришлось посылать еще и еще. «Что за вино! – восклицала юная Марион. – Его нельзя глотать сразу, надо пить потихонечку, чтобы вкус играл на языке. А между глотками во рту так ощутимы мягкость и сила этого гренаша!»
Крещение дамы провели весело: пили с утра до полуночи. Когда наступила темная парижская ночь, Марион озвучила общее пожелание: отправиться на улицу танцевать голышом. Молодой слуга бежал за ними по грязным переулкам Парижа, подбирая их сумочки, юбки, кофты, пока, совершенно голые, любительницы гренаша не упали в грязь. Утром их нашли на улице мертвецки пьяных, «более грязных, чем свиньи». Три неопознанных тела были тут же погребены еще живыми в общей могиле. По счастью, могильщики в Париже не очень трепетно относились к своим обязанностям, так что ночью дамы очнулись, выбрались из-под земли, побежали по улицам, призывая слугу Друэна, требуя принести каждой еще по горшку вина, а народ разбегался в ужасе, считая, что это ожившие мертвецы пришли, чтобы увлечь парижан за собой в ад.
К сожалению, в Средние века комическое часто уступало место трагическому. Некий рейнский пфальцграф решил жениться на прекрасной дочери местного мельника. Дабы добиться согласия возлюбленной, он предварительно порубил в капусту всю ее многочисленную семью. Подобного рода поступок вряд ли мог служить доказательством серьезных намерений жениха – наоборот, от надоевшей супруги проще всего избавиться, когда никто не станет доискиваться правды. На предсвадебном пиру пфальцграф в лучших традициях времени спаивал девушку охлажденным рейнвейном, однако невольно набрался и сам. Ложась спать, будущая невеста просила пфальцграфа сохранить ее невинность еще хотя бы на одну ночь. Пфальцграф ответил согласием, но среди ночи, решив, что он перехитрил будущую жену, собрался овладеть девушкой. Однако вместо ласк и объятий он получил удар кинжалом: заранее все предусмотревшая девушка справедливо решила, что салат из ближайших родственников никак не похож на хорошее приданое.
Перикон из «Декамерона» Джованни Боккаччо не мог, да и, наверное, не хотел уподобляться пфальцграфу из рейнской легенды. Однако и он использует вино как орудие соблазнения, причем успешно. Перикон, «заметив не раз, что девушке нравилось вино, которое она не привыкла пить вследствие запрета ее религии, надумал взять ее вином, как первым служителем Венеры <…> Он устроил однажды вечером в виде торжественного праздника хороший ужин, на который явилась и девушка, и здесь за столом, прекрасно обставленным, приказал прислуживавшему подносить ей разных вин, смешанных вместе. Тот это отлично исполнил, а она, не остерегавшаяся того, увлеченная прелестью напитка, выпила его более, чем приличествовало ее чести <...> Когда ушли гости, он [Перикон] один с девушкой вошел в комнату; та, более разгоряченная вином, чем руководимая честностью, точно Перикон был одной из ее прислужниц, без всякого удержу стыдливости разделась в его присутствии и легла на постель. Перикон не замедлил последовать за нею; потушив все огни, быстро лег с нею рядом и, заключив ее в свои объятия, без всякого сопротивления с ее стороны стал любовным образом с нею забавляться».
Средневековье отмечено также появлением глинтвейна. Появился он не в результате эстетских экспериментов, а в ходе борьбы, имеющей целью выживание в мире, полном плохого вина. В XV веке хорошие вина (например, французские) были доступны только крупным сановникам и феодалам, а беднякам (и даже людям со средним достатком) оставалось лишь пуститься на выдумки, изобретая смеси, изменявшие вкус первоначального продукта и надежно одурманивавшие. Привилегированное место среди этого типа напитков занимал глинтвейн: он отличался приятным вкусом, тонизировал и считался возбуждающим средством. Чем больше его пили, тем больше хотелось пить. Напиток подавался по возможности горячим. Франсуа Вийон – пожалуй, самый яркий поэт XV столетия – считал его одним из непременных условий эротического блаженства:
Толстяк монах, обедом разморенный, Разлегся на ковре перед огнем, А рядом с ним блудница, дочь Сидона, Бела, нежна, уселась нагишом; Горячим услаждаются вином, Целуются, – и что им кущи рая! Монах хохочет, рясу задирая...
Благодаря тому же Вийону нам известно о скрытом смысле выражения «ходить за вином». Оно употреблялось по отношению к мужу, потворствовавшему изменам жены и уходившему из комнаты – будь то действительно в погреб за вином либо куда-нибудь еще – на то время, пока жена развлекалась или зарабатывала деньги в супружеской постели.
Слуга и «кот» толстухи я, но, право, Меня глупцом за это грех считать: Столь многим телеса ее по нраву, Что вряд ли есть другая, ей под стать.
Пришли гуляки – мчусь вина достать, Сыр, фрукты подаю, все, что хотите, И жду, пока лишатся гости прыти, А после молвлю тем, кто пощедрей: «Довольны девкой? Так не обходите Притон, который мы содержим с ней».
Но все это не касается высших слоев общества. Значительная часть женщин благородного происхождения с юных лет сидит по монастырям, порядки в которых будут построже, чем в мужских. Правда, время от времени монахини словно срываются с цепи – глубочайшая сексуальная неудовлетворенность порождает вспышки нимфомании по всей Европе. Кое-кто поговаривает о влиянии дьявола. Во время ведовских процессов секс и вино идут рука об руку. К слову, самым «развратным» считается розовое вино: оно не только является частым ингредиентом магических субстанций, но и, по словам инквизиторов, как никакое другое способно разжигать похоть. Эзотерик Элифас Леви описывает стандартную сценку шабаша ведьм:
«Друидессы, увенчанные петрушкой и вербеной, золотыми серпами приносят в жертву детей, лишенных крещения, и приготовляют ужасное пиршество. Накрыты столы; мужчины в масках садятся около полуголых женщин, и начинается пир вакханалии: ни в чем нет недостатка, кроме соли, символа мудрости и бессмертия. Вино течет рекой и оставляет пятна, похожие на кровь. Начинаются непристойные разговоры и безумные ласки; наконец, все собрание опьянело от вина, преступлений, сладострастия и песен; встают в беспорядке и спешат составлять адские хороводы... Тогда появляются все чудовища легенд, все фантомы кошмара; громадные ящерицы прикладывают ко рту флейту навыворот и дуют, подпирая бока своими лапами; горбатые жуки вмешиваются в танцы; раки играют на кастаньетах; крокодилы устраивают варганы из своих чешуек; приходят слоны и мамонты, одетые купидонами, и, танцуя, подымают ногу. Затем потерявшие голову хороводы разрываются и рассеиваются... Каждый танцор, горланя, увлекает танцовщицу с растрепанными волосами...»
С наступлением Ренессанса ничего не меняется. Разве что к человеческим слабостям относятся более сочувственно: у Рабле в его эпопее о Гаргантюа и Пантагрюэле между вином (отождествляющим все плотское) и желанием стоит знак равенства. Если все мы люди и ничто человеческое нам не чуждо, зачем этого стесняться?
Мыслитель Мишель Монтень, любивший вино лишь постольку, поскольку он был уроженцем Бордо, в своих «Опытах» весьма спокойно повествует о постельных утехах своих современников:
«Неподалеку от Бордо <…> одна деревенская женщина, вдова, славившаяся своей добродетелью, вдруг заметила у себя признаки начинающейся беременности. <…> Наконец дело стало явным. Тогда она попросила, чтобы с церковного амвона было оглашено, что она обещает тому, кто сознается в своем поступке, простить его, и, если он захочет, выйти за него замуж. И вот один из ее молодых работников <…> рассказал, что однажды <…> застал ее около очага, погруженную после обильной выпивки в такой глубокий сон и в такой нескромной позе, что сумел овладеть ею, не разбудив ее. Они и поныне живут в честном браке».
В это время на смену постоянно протекающим бочкам наконец пришли бутылки – их научились делать достаточно прочными. И здесь не обошлось без фривольностей: бутылки белого вина стали называть «блондинками», красного – «негритяночками». В Анжу их называли «девочки» или даже «барышни», в Бельгии – «жаклин», «мари-жанны», «толстушки жанны» (речь о здоровенных оплетенных бутылях). А в Бордо «жаннами» назывались бутыли объемом в 2,5 литра, их часто экспортировали в Британию, где «жанны» чудесным образом превращались в «джонов»: возможно, пившие наедине джентльмены хотели видеть в бордоских магнумах собутыльников.
Атос из «Трех мушкетеров» Александра Дюма мог бы добавить к этому что-нибудь вроде: «Жизнь – это четки, составленные из мелких невзгод, и философ, смеясь, перебирает их. Будьте, подобно мне, философами, господа, садитесь за стол, и давайте выпьем: никогда будущее не представляется в столь розовом свете, как в те мгновения, когда смотришь на него сквозь бокал шамбертена».
Наступление эры абсолютизма мало повлияло на мораль. Таверны уступили место ресторанам, но пересказ эротических сценок и острот часто был единственной темой ресторанных разговоров. Присутствие женщин ничуть не стесняло рассказчиков: более того, они даже не протестовали против грубой публичной ласки, расточаемой под влиянием вина. Мужчины не боялись никаких откровенных слов, а женщины украдкой и открытым одобрением сами побуждали их к этому. Если же мужчина позволял себе смелое нападение на грудь женщины или «на колено и чуть-чуть повыше», то она сердилась и стыдилась только в том случае, если он сделал это слишком неуклюже. В противном же случае его благодарили нежными взглядами или незаметным смешком. На обратном пути из ресторана не одна девушка рисковала потерять невинность, а опьяненный вином муж – честь своего дома. Если муж был пьян, то друг выражал готовность проводить его домой, и, как свидетельствовал один из авторов того времени, «не успели его уложить, как жена в объятиях друга теряет последний стыд».
На людей, сторонившихся возлияний, смотрели косо. Даже благоразумнейший Жан-Жак Руссо в романе «Юлия, или Новая Элоиза» устами своего героя Сен-Пре не упустил случая обратить на это внимание: «Я заметил, что люди лживые не пьют вина, а те, кто слишком воздерживаются в еде, часто имеют хитрую природу и двуличны».
Писатель Ретиф де ла Бретонн в своем романе «Господин Никола, или Разоблаченное человеческое сердце» рассказывает о приключении, которое он пережил во время одного из посещений ресторана: «Когда я насытился, я обратил свое внимание на кокетливое поведение моей соседки, все снова наливавшей мне вино. Редтил несколькими комплиментами расхвалил в особенности ее белоснежную шею, которую она из кокетства обнажала так, что одна грудь была совершенно видна. Я польстил ей стихами из “Орлеанской девственницы” Вольтера: “Кто не влюбится до безумия в такие прелести? Белая шея чиста, как алебастр, а внизу раскинулась холмистая долина Амура. Две круглые груди пленяют взор, подобно розам цветут их ореолы. Пышная грудь возбуждает желания. Рука протягивается к ней, в глазах – томный огонь, и жадно хотят к ней припасть уста”. Лофре сделал гримасу. Мадам Шеро заметила это и сейчас же приблизила ко мне обнаженную грудь для поцелуя. Я бросился перед ней на колени. “Так как он стал на колени, то я дам ему поцеловать и другую грудь”, – воскликнула мадам Шеро и обнажила вторую грудь. Я был опьянен и прижал уста к одному из бутонов. Возбужденная дама прижала к себе обеими руками мою голову».
Вино часто выступало не просто поводом для знакомства, своего рода непременным его условием, но и решающим доводом в деле соблазнения. Возьмем цитату из Вольтера: «Тотчас же он подходит к ним, любезно приветствует и приглашает их зайти в гостиницу откушать макарон, ломбардских куропаток, осетровой икры, выпить вина Монтепульчано, Лакриму Кристи, кипрского и самосского. Барышня покраснела, театинец принял предложение, и она последовала за ним, поглядывая на Кандида изумленными и смущенными глазами, на которые набегали слезы».
Итак, галантный XVIII век был столетием балов, вина и чувственной любви. Это только Кант, сидя в своем остпрусском захолустье, недовольно бубнил: «…не напиваются только евреи, священники и женщины». Ничего подобного! Женщины, подвизающиеся при дворах европейских монархов, пьют не меньше мужчин! Еще герцогиня Елизавета Шарлотта замечает: «Пьянство весьма распространено среди французских женщин, a мадам Мазарен оставила после себя дочь, мастерски умеющую пить, маркизу Ришелье».
Распространение афродизиаков достигло кошмарных масштабов как раз благодаря повсеместному употреблению вина. Шпанскую мушку обычно добавляли в бокал шампанского: даже последний абстинент не отказывался сделать глоток-другой во время бала. Женщин шпанская мушка в сочетании с шампанским доводила до такой влюбленности, что она шла навстречу мужчине. Мужчина же приходил в такое чувственное безумие, что он был готов сломить всякое сопротивление, как бы мастерски оно ни было разыграно.
Русские гусары, как известно, обходились даже без афродизиаков, делая ставку на чистое шампанское, – правда, в убийственных для дам дозах. Джованни Джакомо Казанова и вовсе считал использование шпанской мушки ниже своего достоинства. Он поражал дам великолепным выбором вин и умением описывать их букет. Своих красавиц Казанова угощал элегантными винами Рейна и Тосканы, легкими мускатами Леванта, Китиры, Самоса. Воплощением счастья казалось ему шампанское с устрицами. В казино Венеции, прибывая туда с очередной спутницей, Казанова, по его словам, выпил во время ужина не одну бутылку пенистого Аи, веселящего rose «цвета глаз куропатки», красного шамбертена, а напоследок всегда предпочитал пунш из рома и горьких апельсинов. Не обходил Казанова стороной и токай: «От токая и шампанского, писал он, начинают блестеть и гореть – нет, совсем не глаза, а дамские украшения, а это, увы, порой самая прекрасная и откровенная часть иных из них».
Кстати, именно Казанова помогал своему другу Да Понте писать для Моцарта либретто оперы «Дон Жуан». Благодаря этому сотрудничеству появилась знаменитая «Ария с шампанским». Во втором акте соблазнитель поручает своему слуге Лепорелло превратить деревенскую свадьбу в оргию:
К этому празднику все готово: великолепный стол, вина для гурманов,
Чтобы девушка с сияющими глазами, юная и прекрасная, попала в сети…
Ах! Сегодня утром ты пополнишь мой список из десяти «жертв».
Дон Жуан поит присутствующих, чтобы лучше распробовать свое истинное эротическое опьянение. Сам ритм существования соблазнителя, неуемный и бесконечный поиск наслаждений заставляют мир вращаться вокруг него. Но появление статуи Командора в конце оперы кладет конец всему: когда Дон Жуан, бравируя, предлагает Командору выпить, статуя сухо отказывается: «Погоди. Те, кто пробовал божественные напитки, не прикасаются к напиткам смертных». Жертву соблазнителя привела сюда «иная жажда». Одержимость Дон Жуана земной чувственностью не получает отклика из потустороннего мира. Пришедший на пир Командор – из камня, а камень не знает наслаждений.
Словно из камня были сделаны и люди, пришедшие на закате жизни Казановы оборвать спираль легкой жизни. Революция – и по парижским мостовым течет уже не шампанское, а кровь. Короткая передышка наступает только во время краткого периода в правлении Наполеона. Как известно, сам Бонапарт для успеха в своих многочисленных любовных приключениях регулярно употреблял трюфели, запивая их белым рейнским вином. После низвержения любвеобильного императора Британия укрывается за викторианским фасадом, а французский свет серией показательных порок производит чистку своих рядов.
Светская жизнь сосредоточилась в салонах: на смену парижским ресторанам, кабаре и казино пришли guinguette – грязноватые загульные кабачки. Подавалось там часто незрелое, грубоватое или даже недобродившее вино, тоже называвшееся guinguette, и пили его в огромных количествах. К новому вину шли и новые дамы – в простых платьях, с непокрытыми головами. Здесь танцевали кадриль, а еще позже – канкан, здесь пили без меры и почти ничего не ели. А еще guinguette звали героиню этих вечеров, простоватую девочку, одетую в серенькое короткое платье, модистку, прачку, парикмахершу. Легкой, чуть ли не аморальной, называл ее в 1830-х поэт де Мюссе.
Она пила ратафью, любила сладкое шампанское, с ней так легко было достигнуть желаемого всего за один вечер, ей можно было говорить все что угодно или вообще ничего не говорить. Ей восхищался даже строгий и задумчивый Бальзак: «Какая независимость в проявлении чувства, какая простота – это может в определенном смысле извинить отступления от морали».
Все кончилось так же быстро, как началось: веселые девчушки исчезли, констатировал в 1836 году все тот же де Мюссе в «Исповеди сына века», хотя и вина, которые подавали в парижских тавернах, вновь стали зрелыми и хорошими. Вместо guinguette появилась lorette – циничная, свободная, но уже хорошо одетая, более тщательно выбиравшая любовников и любящая бургундские крю и миллезимное шампанское. «Вот новая хозяйка века, – писал об этих “лоретках” Теофиль Готье, – века, у которого нет времени влюбляться, но и дома сидеть тоже не хочется».
И все же романтика никуда не исчезает. Бодлер в своем эссе «Вино и гашиш» цитирует Гофмана: «Добросовестный музыкант, чтобы сочинить оперетку, должен пить шампанское, в нем найдет он игривую и легкую веселость, нужную для этого жанра. Религиозная музыка требует рейнвейна или жюрансонского вина. Как в основе всех глубоких мыслей, в них есть опьяняющая горечь, но при создании героической музыки нельзя обойтись без бургундского; в нем настоящий пыл и патриотическое увлечение».
Начав разбираться в ароматах вина, знатоки впервые заговорили о его вкусе и структуре. Стало ясно, что вина одних областей чаще всего бывают плотными, структурированными, как бы «угловатыми», а другие – мягкими, легкими, округлыми. Недолго думая, два этих стиля окрестили «женским» и «мужским». Постепенно выяснилось, что способным к выдержке бывает именно угловатое «мужское» вино. Грубые танины становятся бархатистыми, появляются фруктовые нотки, а структура остается – так с XIX века мужские вина становятся любимыми у знатоков. Но и у женских, то слишком кислотных, то избыточно сладких, подвижных и слишком мягких, поклонников не убавилось.
Еще в 1837 году Жюль Барбе д'Оревилли, известный журналист и писатель, записал в своем дневнике: «Ужин был неплох, и выпили мы немало, но только легких, женственных вин. Они целиком превращаются в пену, оставляя после себя только пламя в груди! Вина Рейна – это чистая и глубокая кровь солнца, которая втекает в нашу кровь, в кровь смертных, чтобы удвоить нашу жизнь и очистить мысль! Мужские губы не должны прикасаться к мужскому вину».
Во второй половине XIX столетия на авансцену вышли нувориши – «новые богатые». Ввиду их низкого происхождения таких состоятельных буржуа не принимали в аристократических салонах, поэтому им оставалось лишь устраивать свой досуг по собственному разумению. Шампанское вновь полилось рекой. На легкое безумие рубежа столетий наложилась эмансипация женщин и повальное увлечение модерном, а потом и модернизмом. Первая мировая война еще и ввела в моду колониальную экзотику. Получился причудливый микс, попробовать который можно было даже в России. Взять хотя бы виконтессу – одну из героинь поэм Игоря Северянина, словно из ложи театра угодившую на Северный полюс. Какова страна, таковы и колонии:
Я остановила у эскимосской юрты Пегого оленя, – он поглядел умно... А я достала фрукты И стала пить вино.
И в тундре – вы понимаете? – стало южно... В щелчках мороза – дробь кастаньет... И захохотала я жемчужно, Наведя на эскимоса свой лорнет.
Надо полагать, виконтесса осталась в восторге от диких экзотических стран – там такие пылкие любовники:
Вторая мировая представлялась современникам главным действием Апокалипсиса. Многим казалось, что дорогие вина не имеет смысла держать в подвалах. К тому же всем хочется урвать от жизни кусок: кто знает, может, завтра ты проснешься под обломками разрушенного бомбардировкой дома? Герои романа Эриха Марии Ремарка «Время жить и время умирать» питаются консервами, но, приходя в ресторан, ничтоже сумняшеся заказывают вино из кладовых Мумма. Ну а потом – конечно, в постель.
На этом следует закончить чувственную историю вина. Дальше начинается вполне осязаемая современность, которая, в сущности, ничем не отличается от минувших времен. Вино и удовольствия плоти по-прежнему идут рука об руку. Кто-то может назвать это скукой: в мире-де нет ничего нового. Однако, как ни крути, вечер уединения с предметом страсти – где бы он ни был – мы предпочитаем проводить с бокалом хорошего вина. В пустом лофте, разглядывая переплетения труб под потолком, на прошитой сквозняками старой даче, путаясь в свободных вязаных свитерах, лежа на футоне или цепляясь за резную спинку антикварной кровати. Да где угодно – в пределах досягаемости неизменно находится вино.
Материал впервые был опубликован в Simple Wine News №19.
Для доступа на сайт необходимо подтвердить возраст
Сайт содержит информацию, не рекомендованную для лиц, не достигших совершеннолетнего возраста. Сведения, размещенные на сайте, носят исключительно информационный характер и предназначены только для личного использования.
18+
Мы используем cookie для персонализации сервисов и удобства пользователей.
Ознакомьтесь с нашей политикой использования cookies.
