Духанный художник
У него не было своего места, своего угла. Вечно бродяжничал, вечно пропадал где‑то. Его видели в столовках, погребах и дешевых трактирах, пропахших плесенью и кислым вином. У вокзала и пристани, в закусочных за паровозным депо. На Молоканской, Абастуманской, Авчальской – левобережных веселых улицах, манивших дешевой едой и грубыми развлечениями. В Дидубе, Авлабаре, на Пе́сках, в садах Ортачала – там его часто встречали, там видели его вывески и картины. Там Нико жил, вернее бродяжничал.
Сегодня делил чулан с каким‑то мингрельским драчуном-забулдыгой. Завтра малевал «карточки» в соседском духане, ночью дрых в смрадном подвале, где было уютно лишь крысам и винам в дубовых бочках. Поутру уходил – брел через квартал к трактирщику, там рисовал, ел, пил. Ночевал под открытым небом, в саду на траве или в сарае на сене или где‑то еще, не важно.
Если духанщик был богат и великодушен, Нико проводил ночь по-царски – в теплой каморке, под лестницей, на досках, покрытых сукном. А утром – все снова: сборы, в руке чемодан, на голове мятая шляпа. Легкий прощальный кивок хозяину – и вперед, куда глаза глядят – в Дидубе, на Пе́ски, в сады Ортачала.
Нико Пиросмани. Кутеж пяти князей. 1906 год. Государственный музей искусств Грузии. © Общественное достояние
Его просили остаться. Духанщик Бего Яксиев, веселый, уютный, радушный, был ему за старшего брата – умолял не уходить. К чему бродяжничать, если он, Бего, все ему дал – кров, пищу, работу. Он занимал его, придумывал дела в духане, заказывал картины и щедро платил, не только харчами, но одеждой, красками и кистями, а по пятницам водил в баню. Зачем уходить? Зачем чего‑то искать? Нужно остаться, взяться за ум, остепениться. Бросить пить, наконец.
Пиросмани слушал его, молчал, улыбался виновато в усы. Он не мог остаться. Его съедала тоска. Она не давала покоя, бередила душу, гнала прочь. Он прожил у Бего пару лет, дольше не выдержал.
Потом был духанщик Титичев – тоже добрый и щедрый. У него Пиросмани прожил только месяц. Написал ему «карточек» и ушел.
И так бесконечно – приходил, обживался, рисовал, ел, мучительно много пил. А после собирал чемодан, кланялся и шел бродяжничать дальше.
Он точно не помнил, у кого и как долго он жил. Но его отлично помнили все духанщики, торговцы и мелкие лавочники – Яксиев, Титичев, Баядзе, Кобалашвили, Шарумов, Кочелавшиви, Месхиев, Созиашвили, Окроашвили, Ениколопов, Иванишвили. У всех были его картины. Они уважали его, жалели, но не считали большим художником. И не слишком берегли его «малеванья».
Кирилл Зданевич, живший в Тифлисе, большой знаток и коллекционер Пиросмани, выискивал картины бродяги по трактирам, подвалам и лавкам, тщетно пытаясь установить, сколько же тот написал. Он заходил к Яксиеву, Шарумову, Созиашвили. Расспрашивал их. А те в ответ недоуменно качали косматыми головами:
– Зачем думать? Зачем считать? То, что он нарисовал, портится, пропадает. Мы выбрасываем этот хлам или отдаем за гроши. И снова зовем Пиросмана. Он приходит и делает новые. Хорошо он работает, быстро. Считать его «карточки» – время терять. Зачем? Их никто не считает.
Нико Пиросмани. Компания заходите. 1917 год. Московский музей современного искусства. © Общественное достояние
«Много прекрасных картин находились в самых невероятных местах», – записал Илья Зданевич в черной тетради, в которую заносил все факты жизни художника и цены, за которые они с братом покупали его работы в Тифлисе. «Обед духанщиков» Зданевичи отыскали в подвале – хозяин укрывал им ящики. То, что в них хранилось, было явно дороже. Когда духанщик отдавал полотно торжествующим братьям, он сказал с брезгливой миной:
– Мне за эту тряпку денег не надо.
Их было, наверное, тысячи две – этих «тряпок». А осталась всего пара сотен.
Он никому никогда не отказывал, маляр Пиросмани. Не торговался, не набивал цену. Писал в разных жанрах, на любую, самую ничтожную, тему. Делал вывески и расписывал интерьеры, изображал нехитрую снедь, диковинных диких зверей в загадочных чащах, кутежи и новорожденных в одеяльцах. И даже опасный сложный жанр «ню» оказался ему по плечу.
Ему платили грубой сытной едой и вином. Он большего не просил. С деньгами все равно не умел обращаться – в своей прошлой, оставшейся за туманами, жизни они приносили ему лишь несчастья. С едой было проще. Съел – и порядок. Вино же было отдушиной, весельем, поэзией, музыкой, страстью, красками жизни. Жизнь была тягостной, сумрачной, мутной. Жизнь была цвета матово-черной клеенки, на которой он рисовал.
А рисовал он так. Подходил к распяленной на подрамнике неуютной черной материи, стоял перед ней, как перед пропастью или могилой. Угрюмо молчал, думал. Потом отходил в другой угол каморки, наливал вина в мутный липкий стакан, выпивал залпом. Плескал олифу в жестяную помятую банку, зло мешал ее с цветным порошком. Снова подходил к черной гнетущей пустоте на подрамнике. Обмакивал кисть в белую краску и уверенно вел ее по дрожащей клеенке. Пустота оживала. Обретала перспективу и смысл, форму, объем, плоть и цвета. Из темноты, словно из густого сумрака, проступали контуры торговца, певицы, осла, жирафа, духанщиков, пузатых князей.
Черный – цвет греха. Черными были клеенка и кипевшая вокруг Пиросмани жизнь. Белый – цвет ангелов, чистоты, любви, одеяний святых, лиц друзей, шерсти медведя. Силуэты фигур он тоже выводил этой краской. Словно священник, Пиросмани очищал жизнь от скверны. Гостией была его кисть, искупительной кровью – белая краска. В светлых одеждах написал он великих грешниц – красавиц из садов Ортачала, златовласку с пышным распахнутым в ожидании веером… Но самой белой, словно ангел небесный, была его Маргарита, его вечная рана, ночная бабочка, ветреная певица. Кистью и краской он очистил ее от греха и все ей простил.
Нико Пиросмани. Актриса Маргарита. Государственный музей искусств Грузии. © Общественное достояние
А его великодушно прощали духанщики – его сумрачность, нелюдимость, скверный характер, гордыню, запои. Пусть только работает, пусть напишет еще «карточек». «Останься, Нико», – говорили. Но художник угрюмо качал головой – не может, не хочет остаться. И собирался в дорогу – туго сворачивал отрезы черной клеенки, бечевкой стягивал старые кисти, собирал измятые банки с красками, укладывал их в обтрепанный расшатанный ящик, обклеенный коленкором. Он его сам смастерил, сам обклеил, на крышке намалевал длинного смешного господина в черном костюме и цилиндре трубой, похожего на фокусника-пройдоху, одного из тех, что развлекали наивных тифлисцев в балаганах и садах Ортачала. Было в этой комичной долговязой фигуре что‑то от самого Пиросмани – эта сутулость, и грусть, и хрупкость марионетки.
Он закрывал ящик, нахлобучивал темно-серую дырявую шляпу и брел куда‑нибудь – в Авлабар, на Пе́ски, на Головинский проспект, на Майдан, в Чугурети, Дидубе…
Эй, батоне, вам нужны «карточки»? Вы желаете заказать вывеску? Нико Пиросмани все сделает, выполнит и разукрасит. Намалюет, если нужно, портрет – ваш, детей, жены, друзей, компаньонов. Он и красавицу намалюет, если будет угодно. И пятнистую рысь, и жирафа, и рычащего медведя в лесу, и слона, и самого черта – он все умеет. Дайте ему только угол, похлебку. И много-много вина.
Он работал с вином и ради вина. В нем был ритм, сила, ярость и яркость палитры. Оно было цветом, запахом, вкусом жизни. Давало силы, питало воображение. Вино было главной темой картин. Он рисовал его появление на свет – сбор винограда в садах, давление гроздьев в марани. Его взросление – в бочках и в квеври, гигантских кувшинах. Его путешествие в другие края – на арбах и в товарных вагонах. Он живописал его яркую пышную жизнь – пиры, кутежи, сельские праздники. С вином у него все получалось и все имело свой смысл.
Нико Пиросмани. Сбор винограда. 1906 год. Сигнахский музей. Общественное достояние
Иллюстрация на обложке: Нико Пиросмани. Кутеж с шарманщиком Датико Земель. 1906 год. Государственный музей искусств Грузии. © Общественное достояние.