Марафонец

В марафонской дистанции – 42 195 метров. Почти столько же великих и раритетных вин успел собрать Мишель-Жак Шассёй за долгую жизнь, в которой он никогда не сбавлял темпа. Мишель Беттан и Майкл Бродбент называют это лучшей винной коллекцией мира. Мишель-Жак называет это храмом вина. Внук каменщика, сын почтальона, служащий авиастроительной компании собрал в скромном доме своей бабушки, в погребе, сделанном, без преувеличения, своими руками, коллекцию вин и крепкого алкоголя, которую впору отдать под покровительство ЮНЕСКО.

Мишель-Жак, я начну с банального вопроса. Вы приготовили на скорую руку омлет из трех яиц с консервированными шампиньонами, чтобы нам не терять времени на ланч в ресторане. А вы вообще любите поесть?

Я пью и ем для того, чтобы жить, а не наоборот. Я ем мало, причем пищу простую и неинтересную. Мне 70 лет, но я собираюсь прожить 100. Я пью больше воды, чем вина. Я должен оставаться молодым, чтобы бегать за раритетами. К тому же в одиночку потреблять великие вина преступно. Конечно, когда я приглашаю друзей, мы открываем десяток серьезных бутылок, пьем столетний коньяк и курим редкие сигары. Иногда я позволяю себе устроить вечеринку «Бордо-2000» или тет-а-тет с сыном под DRC.

Фото: © Christophe Goussard

Ваши вина на каждый день?

До 1990-х я пил коллекционные вина. Один ящик я покупал в коллекцию, другой – для личного потребления и обмена. Но с некоторых пор моя коллекция мне не по карману. На каждый день у меня вина не дороже десяти евро: кот-дю-рон от Guigal, Château Chadenne из Фронсака, третьи вина великих шато. Я очень любил Pavillon Rouge от Margaux, Les Forts de Latour, пока они не взлетели в цене.

Ваше последнее эногастрономическое впечатление?

На прошлой неделе мы праздновали 60-летие Мишеля Беттана в парижском ресторане Laurent. На аперитив было шампанское Salon, Krug, Dom Pérignon, в том числе старые миллезимы. Это настоящий праздник для меня. Там были Фредерик Анжерер, президент Château Latour, Алан Вотье, владелец Château Ausone, Марсель Гигаль, Эрик Ротшильд. Фуа-гра с бокалом шампанского не вызывает у них восторга, у них такое развлечение каждый день. Я не пресыщен, я берегу каждый цент на покупку новых вин для коллекции. Вот почему я в хорошей форме, а мои ровесники страдают одышкой, артритом и бессонницей. Krug и двойная порция фуа-гра – это счастье, если они случаются редко.

Фото: © Christophe Goussard

Такую драконовскую экономию вряд ли одобряет ваша супруга?

У меня нет супруги, я женат на своей коллекции. Я не хочу никого делать несчастным. «Ты думаешь только о ней! Ночью ты названиваешь в Лос-Анджелес, днем срываешься с места и летишь куда-то в Крым, потом в Нью-Йорк, оттуда в Лондон. Я не могу так жить!» – говорила бы мне жена и была бы совершенно права. Каждая новая бутылка, за которой я охочусь, – это новая любовь. За ней ухаживают многие, но я оказываюсь более настойчивым и добиваюсь своего. Русский олигарх был в опале, японский магнат не успел долететь, а я оказался в нужное время в нужном месте и завладел желанным. Коллекция требует денег, интеллекта, энергии, страсти, времени, причем всего без остатка. Ни жена, ни тем более любовница такого не потерпят.

Судя по картинам в гостиной и фотографиям в святая святых, женщины вам все же небезразличны.

В гостиной вы видели картину, которую мне подарила одна русская художница, – автопортрет ню и мой профиль с бокалом. Это был почти интеллектуальный роман, мы еще долго переписывались. В погребе, над ящиками Château d’Yquem, – фотография «мисс Барселона». Я случайно встретил ее на одном из vip-ужинов в Париже, она работала переводчицей при каком-то испанском богаче. Роман был бурный, краткий и сладкий, я соблазнил ее «Икемом». Великие вина, путешествия и любовь – это мой образ жизни. Я в отличной форме, и в каждом городе я завоевываю не только новые бутылки, но и новых женщин, я чувствую себя лет на сорок. Я марафонец. До сих пор раз в неделю я делаю 12-километровую пробежку. Я не могу путешествовать, пить хорошее вино и при этом спать в одиночестве.

Фото: © Christophe Goussard

Но вы же были женаты?

Я развелся 35 лет назад. Моя жена изменяла мне со своим боссом. Я подал на развод, она забрала сына. Жереми тогда было три года. Я сказал: «Стоп, он Шассёй, и воспитать его должен я». Французское законодательство в те времена отдавало однозначное предпочтение матерям, у меня был один шанс из миллиона. Я начал сражаться, и через два года суд вынес решение вернуть мне сына. Проблема в том, что, как только я уходил на свидание, приходила полиция по наущению жены и забирала Жереми. Я так и не завязал новых отношений. Все свободное время я вкладывал в воспитание сына и свою коллекцию. Мы вместе играли в теннис, катались на лыжах. Жереми передалась моя страсть, и после школы он поступил учиться на энолога в Университет Бордо.

Фото: © Christophe Goussard

Кто ваши родители?

Отец был почтальоном, маме 94 года, я часто навещаю ее в Ниоре.

Первый ящик в вашей коллекции?

В 1961 году я купил пол-ящика недорогого бордо из Фронсака и пол-ящика доступного сотерна. Еще у меня были вина Bourgueil, Coteaux du Layon, Saumur Champigny. А потом меня забрали в армию. Боевые товарищи с Мартиники привозили мне из отпусков редкие бутылки рома. Так началась крепкая часть коллекции. Закончив службу, я переехал в Париж, нанялся в авиастроительную компанию Dassault Aviation, небо влекло меня. Первое гран крю в моей коллекции – ящик Château Dassault 1971 года. Я прошел весь путь от слесаря-жестянщика до полномочного представителя компании. Теперь, когда мне приходится туго, я достаю деталь от самолета, которую сделал своими руками. Если уж ее мне удалось так хитро изогнуть, то и все остальное должно получиться.

Принцип вашей коллекции в двух словах?

Я всегда следовал напутствию моего шефа, Марселя Дассо: «Покупайте только редкое, так, чтобы другим уже не досталось». Формула элементарна: лучшие винтажи лучших производителей. Скажем, для Помроля – это Pétrus, Lafleur, Le Pin, l’Église Clinet, Vieux Château Certan, l’Évangile. От Pétrus у меня гораздо больше винтажей, а от младших помрольских шато лишь основные: 1900, 1921, 1929, 1945, 1947, 1959, 1961, 1982, 1990, 2000, 2005, 2009-й. Я поставил себе цель – собрать все миллезимы мечты всех великих вин Франции и всего мира, о которых говорится в трудах знатоков, начиная с книг Роберта Паркера («156 величайших вин мира»), заканчивая трудами Фор-Брака, Кобболя, Врина, де Гулена (Faure-Brac, Cobbolt, Vrinat, de Goulaine).

Фото: © Christophe Goussard

Сколько бутылок одного вина вы стараетесь держать?

Ящик или два. Но бывает, что больше двух бутылок просто не найти. Одна запасная обязательно нужна: мало ли что может случиться, пробка и т. д.

Как вы собрали целый погреб супердорогих вин, не будучи богатым человеком?

В 1970-е годы мне хватало зарплаты, чтобы ежемесячно пополнять коллекцию. В 1982-м все служащие южноафриканского отделения, где я тогда работал, получили премию в 10 000 франков (около 1500 евро). Коллеги полетели отдыхать в Марокко, а я купил четыре ящика Pétrus 1982. Он обошелся мне по 200 франков за бутылку (примерно 30 евро). Сегодня бутылка этого года стоит 6000 евро. Но сейчас мне не хватает всей выручки от собственного шато в Помроле, чтобы просто дополнить коллекцию урожаем Бордо текущего года. Ящик Latour или Margaux не купишь дешевле 30 000 евро. Pétrus 2009, который я только что выгрузил из багажника, стоит по 3000 евро за бутылку, пол-ящика – это годовая зарплата служащего. 25 лет назад я купил ящик редчайшего нынче Quinta do Noval 1963 на дегустации производителя за 700 франков (чуть больше 100 евро). Сегодня одна бутылка стоит не меньше 5000 евро.

Фото: © Christophe Goussard

Какой нужен стартовый капитал, чтобы начать коллекционировать вина сейчас?

Сегодня и деньги не помогают, потому что на великие вина есть лист дистрибуции. Я покупаю каждый год ящик DRC как надежный и постоянный клиент (начиная с 1970 года), но ни мои друзья, ни даже мой сын не могут этого сделать при всем желании. Будь вы хоть миллиардером, для вас открыт только вторичный рынок, и нет никакой гарантии, что вы найдете там все, что вам нужно. Ящик DRC мне обходится в 8000 евро, я могу тут же выйти на дорогу и перепродать его за 20 000 евро. Но спекуляция не входит в мои планы. Кроме репутации, которая нарабатывается десятилетиями, нужна еще одержимость. Те, кто имеет деньги, поручают покупку вин доверенным лицам, но доверенные лица не имеют того напора и страсти, что есть у меня. Я прихожу и прошу продать мне такую-то бутылку, мне говорят, чтобы не обидеть: «Может быть, когда-нибудь потом». Я прихожу опять, мне говорят: «В следующий раз». Я прихожу в следующий раз – и вдруг они решают уступить.

Коллекционер должен быть переговорщиком?

Говорят, что в сфере коммерции один еврей стоит трех французов, один индус стоит трех евреев и один китаец стоит трех индусов. Мишель Шассёй стоит трех китайцев, раз уж я собрал такую коллекцию.

Фото: © Christophe Goussard

Есть ведь коллекции и покрупнее, чем у вас?

Более крупных коллекций много, более ценных не существует. В парижском ресторане La Tour d’Argent 400 000 бутылок, т. е. в десять раз больше, чем у меня, но у них есть вообще все: и Божоле, и Sancerre, и Rosé, у них есть слабые винтажи (1968, 1963, 1991-й). Я коллекционирую только великие винтажи.

Бывает ли так, что вам дарят вино?

Редко, но бывает. Ги де Ротшильд, например, подарил магнум Lafite Rothschild 1959, один доктор из Рамбуйе отдал DRC 1926, Жан-Франсуа Кош-Дюри подарил по одной бутылке каждого миллезима своего знаменитого Corton-Charlemagne.

Расскажите про ваш самый впечатляющий обмен.

Я долго охотился за самым мифическим из портвейнов – Quinta do Noval Nacional 1931. Первый винтаж, с дофиллоксерных лоз. Его владелец долго не видел меня в упор. Наконец мне удалось выменять его на следующую композицию: пол-ящика Pétrus 1975, пол-ящика Pétrus 1982, ящик Pétrus 1990.

Фото: © Christophe Goussard

Что у вас есть помимо сухих вин?

У меня есть малага, марсала, мадера, херес, порто, кирш, шартрёз. Chartreuse de Tarragone – абсолютная редкость. Лучшие сомелье мира мечтают попробовать хотя бы глоточек. Самая старая бутылка шартрёза – 1868 года. У меня есть коньяк революции 1789 года, это самая старая в мире бутылка коньяка. Мы его пробовали, когда меняли пробку, он великолепен. У меня есть коньяки Наполеона 1805 и 1811 годов с его личной печатью. У меня есть коллекционный арманьяк, кальвадос, ром, виски, текила и даже водка.

Водка – коллекционный продукт?

Если она 1921-го года – то да. Еще у меня есть весь набор водок 1963 года: «Столичная», «Московская», «Пшеничная». Хоть чем-то удалось поживиться в мой первый визит в Москву. Последнее приобретение – Kauffman Inauguration Blend, водка, выпущенная тиражом 2000 экземпляров в подарок Путину, – такой флакон в форме яйца с золоченым колпачком.

Фото: © Christophe Goussard

А насколько важна для коллекционера историческая составляющая?

История дает элемент уникальности, поэтому, конечно, она важна. Скажем, винтаж бордо 1945 ценится не потому, что это год победы во Второй мировой войне, – просто винтаж был великий. Бывает, что символическая составляющая не менее важна, чем вино. Например, у меня есть вина из коллекции Мориса Шевалье, Алена Делона, величайшего яхтсмена Эрика Табарли. У меня есть вина, принадлежавшие императрице Сиси, последней императрице Австро-Венгрии. У меня есть вина последнего российского императора.

Вина из частной коллекции Николая II?

Да. На сегодняшний день сохранилась всего 361 бутылка с царским клеймом. В начале 90-х коллекция была частично распродана, мне удалось отхватить 17 бутылок – портвейны, мускаты. Там у вас еще осталась 61 бутылка.

Вы имеете в виду массандровские подвалы?

Да, мне удалось собрать 600 бутылок «Массандры». Теперь их запрещено продавать. Ющенко глянул, как разбазаривается национальное достояние, ахнул и специальным указом запретил продажу вин старше 1945 года. Я побывал там до указа, в 1997 году. У «Массандры» не было денег, поэтому они вынуждены были продавать старые винтажи. У меня тоже не было денег, поэтому я вынужден был продать машину и коллекцию итальянских монет, чтобы купить старую массандру на 30 000 евро. Скажем, 1945-й или 1950-й не такие уж редкие винтажи, они стоили дешевле, а вот «Массандру» Николая II мне продали по 1000 евро за бутылку: 17 бутылок – 17 000 евро. Недавно один русский олигарх попросил у меня царскую бутылку – просто выпить, предложил 25 000 евро. Я, разумеется, отказал.

Фото: © Christophe Goussard

А «Магарач» у вас есть?

Естественно! Как-то случайным образом я узнал, что директор института «Магарач», профессор Дженеев, собирается на праздник вина в Париж, организованный OIV. Когда Дженеев приехал, я нашел способ связаться с ним и предложил ему посетить Château Pétrus. Он сказал, что приедет с сыном Юрием, который в то время работал энологом в Германии. Мы обследовали несколько замков, а вечером я привез их в Ля-Шапель-Батон и показал свою коллекцию. Дженеев был сильно впечатлен, он попросил сына принести кожаный чемоданчик, там была бутылка «Магарача» 1924 года. «Эта бутылка предназначалась в подарок Жаку Шираку, но ее место – в такой коллекции, как ваша». Он пригласил меня в Ялту, и я приехал с ответным визитом, прихватив с собой 5-6 бутылок хорошего бордо. Он подарил мне в ответ 5-6 бутылок хорошего «Магарача», а когда провожал на самолет, вручил еще три раритета: одну бутылку года Победы (1945), другую – года своего рождения (1931), третью – года моего рождения (1941).

Какие-нибудь винные коллекции рождали в вас чувство зависти?

Да, я как-то встретил одного китайца, который собрал весь Lafite XX века. Мой друг из Сент-Эмильона три года откапывал для него все сто миллезимов, 2-5 тысяч евро за бутылку. Это настоящее произведение искусства! Где вы сейчас найдете 1904, 1908, 1913, 1946-й? Это невозможно. Этих вин больше не существует. Он собрал все, заказал специальный винный шкаф из драгоценных пород дерева, рядом со шкафом повесил Пикассо. Кто-то может собрать весь Lafite, кто-то – весь Lafleur и Pétrus, кто-то – все редкие коньяки, кто-то – всю драгоценную бургундию. У одного меня есть все.

Фото: © Christophe Goussard

Есть ли некие мифические винные коллекции, спрятанные где-нибудь на дне океана, о которых грезят коллекционеры всего мира?

Коллекция Гитлера. Это примерно 50 000 бутылок величайших вин. Могу вас уверить: по миру в данный момент ездит с десяток частных сыщиков, которые пытаются напасть на след этой коллекции. Они и ко мне приходили в надежде что-то выведать. Но я сам в поисках, пока безрезультатных. Там должны быть Margaux, Pétrus, Mouton, Lafite 1900, 1920, 1928, 1929. Я уверен, что она существует.

Ваши последние закупки?

В 2011 году я приобрел в общей сложности 300 бутылок: долгожданный d’Yquem 1847, мадера 1880, основная часть – фьючерсы на бордо-2010.

Вы религиозны?

Раньше я как-то не задумывался об этих вещах, но по сумме чудес, приключившихся со мной, я стал верить в Провидение. Коллекционирование было для меня страстью, теперь это своего рода служение.

Фото: © Christophe Goussard

Поэтому ваш погреб так похож на храм?

Я не могу без трепета входить в это магическое пространство. Каждый раз у меня захватывает дух. Здесь собраны лучшие вина всех континентов, всех эпох. Андреас Ларссон, лучший сомелье мира – 2007, не поверил своим глазам: он сказал, что готов поселиться в моем погребе! Много раз мне рисовалось в воображении, как я иду со свечой по узкому длинному коридору, открываю кованые ворота и вхожу в пространство, стены которого выложены ящиками великих вин. Все освещено светильниками, и звучит григорианский хорал. Я счастлив, что мне удалось воплотить в жизнь свою мечту.

Вы построили его по своему проекту?

Более того – своими руками. В 2000-м году я заказал в строительной фирме только две услуги: вырыть котлован у меня в поместье и привезти строительные блоки. Три тысячи блоков обошлись мне в тысячу евро. Я вставал в 3 утра, замешивал бетон и укладывал блоки. Я работал два месяца день и ночь. Еще несколько месяцев ушло на установку систем безопасности и отделку.

Сколько стоит ваша коллекция?

Я не успеваю следить за скоростью, с которой она дорожает. Примерно 50 млн евро. Но я не собираюсь ее продавать и не хочу, чтобы она исчезла после моей смерти. У Билла Гейтса 59 млрд евро. Моя коллекция стоит больше, чем состояние Билла Гейтса. Ее нельзя воспроизвести. Французское правительство должно конфисковать мою коллекцию как наследие нации и охранять при помощи полиции и сил обороны. Мне не нужны деньги, я прожил без них всю жизнь. Мне нужна возможность продолжать мое дело и гарантия того, что и после моей смерти оно будет жить.

Фото: © Christophe Goussard

Вы не успеваете за бегом цен?

Последние два винтажа Бордо разорили меня. Чтобы закупить по несколько ящиков лучших шато 2009, я влез по уши в долги. Я должен банкам, я должен своему сыну. По три магнума от Latour, Lafite, Pétrus, Margaux, Haut-Brion, Cheval Blanc, Le Pin и т. д. Плюс по ящику всех лучших шато. Я остался без цента, и вдруг случается еще один великий винтаж – 2010-й. Что делать? У меня нет больше денег. Раньше я тратил половину каждой месячной зарплаты на вино, и этого хватало на то, чтобы заполучить лучшее из лучшего. Теперь это невозможно. В этом году я открываю Fondation Chasseuil. Мне нужна помощь, меценаты, благотворители.

Вы не боитесь, что благотворительность в коллекционных винах – это утопия?

Они выделяют средства на деревья в Версале, на вакцину против рака, на вымирающих животных. Великие вина – это вымирающий вид. Pétrus 1945 спокойно прожил бы сто лет и больше, но уже сейчас он практически весь выпит. Раритеты убывают с катастрофической скоростью. Реальный срок жизни великих вин сократился беспрецедентно за последние десять лет благодаря нуворишам, которые даже не понимают, что они пьют. В 2030 году вы не сможете найти бордо-2009: оно будет выпито китайцами, бразильцами и русскими. Капитал уничтожает коллекционные вина, значит, он должен взять на себя ответственность за их сохранение.

Фото: © Christophe Goussard

Взывать к ответственности не слишком прагматично. Что вы предлагаете потенциальным благотворителям?

В этом году пройдет первый гала-ужин в Париже. На ужине будут 15 миллиардеров, в том числе из России, Китая, Англии, Германии. Будут кинозвезды. С французской стороны будут месье Перра, президент фонда Cartier, месье Куантро. В качестве экспертов выступят Мишель Беттан, Мишель Роллан и Майкл Бродбент. Кухня от Алена Дюкасса, винные раритеты из коллекции Мишеля Шассёя. 30 000 евро – взнос. Это будет самая престижная дегустация планеты, там будут только мифические вина. За ужином мы обсудим, как можно развивать подобный фонд.

Какой сценарий развития Фонда Шассёя был бы для вас идеальным?

Я разделю коллекцию на две части: музейную и оперативную. Для музея нужно построить специальный погреб и открыть его публике. Совет экспертов фонда будет принимать решения о пополнении коллекции. Из оперативной части коллекции фонд будет организовывать дегустации редчайших вин для своих вкладчиков. Кроме того, мы учредим Нобелевскую премию в области виноделия, чтобы поощрять лучших производителей.

Осталось одно невыясненное обстоятельство. Как вы заполучили Feytit-Clinet?

Это слишком долгая история. Когда-нибудь я напишу роман. С конца 60-х годов и вплоть до 1999-го виноградники шато были арендованы Муэксами, они не очень заботились о качестве вин. Начиная с урожая 2000 года мой сын, Жереми Шассей, полностью отвечает за виноградник и подвал. Он профессиональный энолог. После окончания Университета Бордо Жереми много лет работал в замках Правого берега – Larmande, Gazin, La Dominique и других. У нас всего 6,3 га, замка как такового нет, мы практически гаражисты, зато у нас есть все новейшее оборудование, великолепный терруар и свой стиль. С 2000 года качество вин растет огромными темпами. Мы уже получаем по 94 балла от Паркера.

Фото: © Christophe Goussard

И все же, каким образом служащий со скромной зарплатой, рядовой работник авиастроительной компании стал владельцем шести с лишним гектаров в Помроле, которые сейчас стоят около 15 млн евро?

Мою судьбу изменил Нью-Йоркский марафон 1979 года. После пробега я познакомился с одной женщиной. Она попросила меня разыскать ее сестру во Франции, от которой у нее не было вестей уже очень долгое время. Вернувшись домой, я нашел телефон Мари Домерг и позвонил ей – она умоляла о помощи. Я бросился в Помроль по указанному адресу. В неотапливаемом неубранном доме я нашел 80-летнюю женщину, совершенно брошенную, голодную, с ногтями в несколько сантиметров. Я был шокирован, ее попечители из мэрии Бордо о ней забыли. Брат Мари Домерг, известный художник, умерший в начале 60-х, завещал свою долю Feytit-Clinet родному городу, то есть мэрии Бордо. А мэрия бросила Мари Домерг умирать. 

Я просто проявил заботу и помогал ей до самой ее смерти. А потом вдруг оказалось, что она завещала мне свою долю поместья – 50%. Я не задумываясь продал парижскую квартиру и начал тяжбу с мэрией Бордо за долю ее брата. У меня не было шансов, но я выиграл. Срок аренды Муэксов истек в 1999 году, и замок полностью перешел к семье Шассёй. В конечном итоге все решает страсть, выдержка и воля. Удача никогда не валилась на меня с неба, я ухватывал какие-то тонкие нити и упорно шел к цели. Я неразрушим. Я закалился в боях за сына, за каждую бутылку, за человеческое достоинство, за каждый квадратный метр виноградника. Вся моя жизнь – непрерывное сражение. 

У вас есть мечта?

DRC XIX века.

Фото: © Christophe Goussard

Материал впервые был опубликован в Simple Wine News №64.

Фото на обложке: © Christophe Goussard.