В сентябре Измир остывает медленно и неохотно: к полудню держится та же жара, что в августе, и только под вечер с залива приходит ветер, от которого на набережной начинают хлопать тенты над столиками. В прибрежном Алсанджаке в эти часы пахнет морем и лимоном: вдоль тротуаров стоят торговцы с подносами мидий, фаршированных рисом, и половинку лимона выжимают прямо на раскрытую створку, пока очередь понемногу движется.
Турецкие друзья вели меня ужинать, а по дороге мы завернули в винный бар, мимо которого я прошла бы, не подняв головы: узкая дверь, стулья, помнящие несколько поколений посетителей, и краска на стенах, которую обновляли очень давно. В подобных местах наливают в шесть вечера и в полночь с одинаковым спокойствием. Выбирать мне не дали, сказали, что удивят, – и через минуту на стол поставили бутылку.
Темно-зеленое стекло, золотистый колпачок, поверх него косо легла акцизная марка. По темно-синей полосе этикетки шла строка незнакомого письма, округлого, с точками над буквами. По терракотовому полю, выцветшему под старую штукатурку, тянулись треугольные значки, до неприличия похожие на клинопись. Письмо я приняла за арабское, значки – за что-то древневосточное и решила, что пью сирийское.
Разъяснение нашлось внизу этикетки, на узкой полосе: Kırmızı Sek Şarap, Dry Red Wine, Midyat / Mardin. Мидьят – городок в турецкой провинции Мардин, неподалеку от сирийской границы, и вино там делает винодельня Shiluh. Владеют ею сурьяни: христианская община, говорящая на одном из арамейских языков. Ошиблась я, как выяснилось позже, примерно на 2,5 тысячи лет.
Вино подали прохладным, почти как розе, хотя на этикетке ясно стояло «сухое красное». Первым в нос пошел зеленый перец, за ним вишня и недозрелая ежевика, а следом поднялась теплая пряная нота, которую я не смогла опознать: что-то между горьким миндалем и марципаном – из всего букета она ушла последней. Танинов почти нет, тело легкое, а на финише остается мягкая терпкость. К тарелочкам с мезе, которые принесли следом, это шло превосходно.
Сорта в основе самые обыкновенные для юго-востока Турции – богазкере (тур. Boğazkere) и окюзгёзю (тур. Öküzgözü). А незнакомой пряностью оказался махлеб, ядрышко косточки дикой вишни: его мелют и кладут в мардинскую сдобу, в пасхальный хлеб, в левантийскую выпечку вообще. Dara – единственное ароматизированное вино в линейке: махлеб добавляют в готовый купаж, и подавать советуют охлажденным до 6-8 °С. Сахара в вине почти нет, сладость дает один аромат. Прием этот знали задолго до появления слова «вермут»: в винных списках из сирийского города Мари, составленных без малого 4 тыс. лет назад, ароматизированные вина перечислены отдельной строкой.
Надписям на этикетке тоже нашлось объяснение. Shiluh по-сирийски – «мир»; Dara – античный город в 35 км от Мидьята, византийская крепость, чьи руины в Турции называют месопотамским Эфесом. Строка сверху написана настоящим сирийским письмом, а треугольнички ниже – стилизация под шумерскую клинопись, поставленная туда для красоты.
Фото: © Shiluh Winery
Два вина в одной строке
Чтобы понять, откуда в этих горах вино, придется отойти на две с половиной тысячи лет назад и в сторону Дамаска.
В Книге пророка Иезекииля есть длинный перечень товаров, которые везли в Тир, финикийский порт на побережье нынешнего Ливана и главный перевалочный рынок древнего Средиземноморья. Среди поставщиков там значится Дамаск, и рядом с ним названы два вина. Первое – хелбонское. Нынешняя деревня Халбун стоит севернее Дамаска, высоко в горах Каламуна, и следы виноградных террас различимы на склонах до сих пор. Вино оттуда попадало на царские столы: вавилонские таблички называют «страну Хелбона» среди поставщиков двора, а греческие авторы писали, что его особо ценили персидские цари.
Строкой ниже стоит еще одно вино – если, конечно, филологи правы. В сохранившемся еврейском тексте здесь невнятное сочетание слов, которое переводят то как чьи-то имена, то как «пряжа». Но в Септуагинте, греческом переводе Библии, сделанном александрийскими книжниками еще до нашей эры, сказано ясно: вино из Изаллы поставляли на тирский рынок. Греческий текст на тысячу лет старше самой ранней уцелевшей еврейской рукописи с этим фрагментом, и предпочтение отдают ему. Так этот стих читают составители большинства английских переводов. Британский востоковед Алан Миллард, разобравший это место в 1962 году, озаглавил свою работу «Винная торговля Дамаска».
Изалла – плато к северо-востоку от Мардина, поднятое почти на километр над месопотамской равниной. Сегодня оно называется Тур-Абдин, и ровно там стоит винодельня, чья бутылка доехала до бара в Алсанджаке. От Дамаска до этих гор больше 500 км, но границ тогда не было: товар шел караванами через Верхнюю Месопотамию, Дамаск служил перевалочным пунктом, и вино с плато уходило оттуда к морю вместе с дамасским.
Фото: © Wikipedia Commons
Одна община по две стороны насыпи
Единым это пространство оставалось до 1921 года. 20 октября Франция и правительство Великого национального собрания Турции подписали в Анкаре соглашение о границе с Сирией, которой тогда управляли французы. От станции Чобанбей на западе до Нусайбина на востоке линию провели по Багдадской железной дороге, и полотно осталось за Турцией вместе со станциями и запасными путями, которые договор отдельным пунктом причислил к дороге. Граница легла по сирийской стороне рельсов.
Нусайбин, древний Нисибин и один из старейших христианских городов Месопотамии, был тогда конечной станцией: дальше на Багдад дорогу достроят только к 1940 году. Город достался Турции. А по другую сторону путей, уже на сирийской земле, в 1920-е стало собираться новое поселение: армяне, сирийские христиане, курды, евреи, арабы селились вдоль дороги, и место назвали Эль-Камышлы. Сегодня это один из главных городов сирийского северо-востока, тогда – станция и несколько улиц напротив древнего Нисибина, через рельсы. Караванный путь, по которому вино Изаллы уходило к морю, оборвался посередине.
Столетиями центром Сирийской православной церкви, к которой принадлежат и виноделы Мидьята, оставался монастырь Дейр-Зафаран под Мардином, он же Шафрановый. В 1933 году кафедру перенесли в Хомс, а в 1959-м в Дамаск, где канцелярия патриархата работает в христианском квартале Баб-Тума. В Турцию она не вернулась.
Фото: © Wikipedia Commons
Гора служителей Божьих
Так переводится с сирийского название Тур-Абдин. Плато размером 120 на 50 км лежит между Тигром на севере и Месопотамской равниной на юге: 80 деревень, около сотни церквей и до 70 монастырей, из которых действуют три. Старейший, Мор-Габриэль, основан в конце IV века и считается одной из самых давних непрерывно работающих обителей мира.
В Мидьяте, на высоте 950 м, лето сухое и очень жаркое, зима холодная и мокрая, а разница между дневной и ночной температурой такая, что виноград набирает сахар, не растеряв кислотности. Городок сложен из мидьятского камня, мягкого известняка цвета топленого молока – он такой податливый, что резьба по нему выходит как по дереву. Из него же построена винодельня, и толстые стены заметно смягчают месопотамскую жару.
Из Тур-Абдина уезжали десятилетиями: после погромов 1964 года, по трудовым контрактам в Германию, потом в 1980-1990-е, когда регион оказался между государством и курдскими вооруженными группами. Виноградники доставались соседям, тысячи лоз вырубили и сожгли. По словам мидьятских виноделов, до начала эмиграции на юго-востоке жило около 50 тыс. сурьяни и большинство держало виноград. Сегодня в Мардине, Мидьяте и окрестных деревнях остается около 3 тысяч человек.
Дома вино делать не переставали, потому что без него не служат литургию: что бы ни происходило снаружи, кто-то в деревне должен был давить виноград, иначе в церкви нечего было наливать в чашу. Два местных сорта, гавдони и раше гурнык, так и выращивали – на церковное вино.
В 2008 году из этой домашней практики выросло предприятие. Двое мидьятских ювелиров, Юханна Акташ и Якоп Габриэль, делали вино у себя примитивными способами, продавали его в Мардине и Мидьяте в пластиковых бутылках, потом перешли на стекло, наклеили собственную этикетку, заказали синтетические пробки. Однажды им понадобились картонные коробки для перевозки, и вот тогда, по их собственным словам, стало ясно, что до завода остался один шаг.
Виноград для завода покупали в семи сурьянийских деревнях Мидьята и двух мардинских, потому что мусульманские виноградари продавать его на вино отказывались, считая это грехом. Когда партнеры обратились в Мардине к пищевому инженеру за консультацией по органическому производству, им ответили то же самое. Акташ тогда сказал, что так реагирует меньшинство: посмотрите на этих людей лет через пять, когда они начнут на этом зарабатывать.
Спрос пришел вместе с туристами: Мардин и Мидьят вошли в турецкие маршруты, к монастырям поехали гости, и вина понадобилось намного больше, чем прежде хватало церквям и своим. В 2013 году Акташ говорил о 5 тыс. бутылок, в 2021-м хозяйство продавало 110 тыс. Первыми же покупателями стали те, кто уехал: родственники основателей в Швеции и Германии открыли компании специально, чтобы возить это вино в Европу, и оно поехало вслед за людьми.
Фото: © Midin Wine
Вторая коммерческая винодельня, Midin, открылась в 2020 году восточнее, в одноименной деревне провинции Ширнак, где семья Салиба живет с 1525 года. Деревня стоит на высоте 760 м среди пшеничных полей, чечевицы и нута. По земле щедро рассыпан базальт от извержения десятитысячелетней давности, под ним лоскутами лежат вулканический туф, терра росса и жирный гумус, дома сложены из того же черного камня, а над крышами поднимаются колокольни. Вечером через деревню гонят общее стадо: коров, овец и коз пасет один пастух на всех.
В Мидине живет меньше 400 человек, 55 семей, и у большинства свой небольшой виноградник. Раньше урожай продавали на рынке за гроши, ели свежим или уваривали в пекмез, а участки собирались выкорчевывать под что-нибудь доходное. Винодельня стала платить односельчанам втрое больше за килограмм, и корчевать передумали. Люди вернулись на виноградники, деревня сделалась чем-то вроде маленького кооператива.
Помимо двух коммерческих виноделен, в Мидьяте работает несколько семейных винных домов с дегустационными залами для приезжих, а мардинский серебряных дел мастер Габриэль Октай Джили делает у себя около тысячи бутылок в год, сладковатых и пряных, и заказы к нему приходят прямо в ювелирную мастерскую.
Сорта здесь почти не совпадают с тем, что растет в остальной Турции. Shiluh делает белое из керкюша (тур. Kerküş) и мазроны (тур. Mazrona), которые за пределами региона почти не встречаются. У Midin список длиннее: бильбизеки, гавдони, раше гурнык, кыттыл нафс, мидин карасы. Лозам от 60 до 150 лет, растут они кустами, без шпалеры и без полива. У самых старых ствол не обхватить двумя руками, а высотой они почти в человеческий рост. В Мидине говорят, что о многих участках уже не помнят, когда и кем они посажены.
В 2019 году турецкие агрономы измерили, сколько тепла каждому сорту нужно для вызревания, и пришли к выводу, что здешняя экология лучше всего подходит для поздних столовых сортов и сушки. За ампелографию, науку об определении сорта по листу, грозди и ягоде, энолог Midin взялся вместе с сельскохозяйственным факультетом Университета Анкары только сейчас.
Когда 55 сортов юго-востока Турции прогнали через генетический анализ, в четырех случаях под одним названием оказались разные сорта. В международном каталоге VIVC обе мидьятские лозы я все же смогла найти, но под другими именами. Мазрона записана как Mazrune: у нее сняты генетические маркеры и определено происхождение, мутация сорта тильгерен. Керкюш значится как Kerkues, генетического профиля у него нет, зато в графе назначения указано одно: изюмный сорт; а Shiluh делает из него белое вино и продает по всей Турции.
Дальше своего района эти сорта почти не уезжают. До измирского бара доехала бутылка из богазкере и окюзгезю – сортов, которые растут по всему юго-востоку и на которые всегда найдется покупатель.
Турецкое регулирование сильно сужает возможности. Специальный акциз ввели в 2002 году и с тех пор поднимали десятки раз, а закон 2013 года запретил рекламу и продвижение спиртного, после чего производители убрали с сайтов все похожее на витрину.
Фото: © Midin Wine
По ту сторону насыпи
От виноделия по ту сторону насыпи мало что осталось. Самое известное за пределами Сирии вино делают за пятьсот с лишним километров оттуда, на побережье под Латакией: хозяйство Domaine de Bargylus названо по античному имени горного хребта над городом. Семья Сааде заложила виноградник в 2003 году: 12 га на высоте 900 м, известняк с кремнем и глиной, каждую зиму снег, летом прохлада с моря, а между рядами сеют злаки и бобовые, чтобы разрыхлить уплотненную почву. Первый винтаж вышел в 2006-м, сегодня хозяйство делает около 40 тыс. бутылок в год.
Сорта здесь международные: сира, каберне совиньон, мерло, шардоне, совиньон блан. По признанию самих владельцев, ни винной культуры, ни инфраструктуры в стране не осталось, и доказывать они собирались качество почвы. Для этого нужны были сорта с предсказуемым поведением, чьи вина легко сравнить с чужими. Стилистика подчеркнуто французская – консультирует хозяйство Стефан Деренонкур, который начинал разнорабочим на винограднике во Фронсаке, а сегодня ведет шесть десятков хозяйств в дюжине стран, среди них Smith Haut Lafitte и Domaine de Chevalier.
К сурьяни семья Сааде отношения не имеет: это восточные христиане из Латакии, античной Лаодикеи, и корни рода уходят в приморские портовые города Леванта.
С 2011 года братья Карим и Сандро Сааде не были на собственном винограднике ни разу. Хозяйством управляют из Бейрута, где у семьи есть второе, ливанское: пробы винограда с каждого участка и по каждому сорту возят через границу на такси, во льду, чтобы определить сроки сбора, а лабораторные анализы делают за пределами страны. Однажды мина уничтожила полтора десятка лоз шардоне. Ни одного урожая при этом не пропустили. Даже в августе 2020-го, когда взрыв в бейрутском порту разнес их офис в 600 метрах от эпицентра и тяжело ранил отца, сбором руководили из его больничной палаты.
Власть в Сирии сменилась в декабре 2024 года. Съездить на виноградник братья с тех пор так и не смогли из соображений безопасности, подтвердил мне представитель хозяйства.