Неразочарованный странник

Отар Иоселиани – грузинский кинорежиссер. Родился в 1934 году в Тбилиси, учился в Тбилисской консерватории, затем на механико-математическом факультете МГУ. В 1955 году поступил во ВГИК в мастерскую Александра Довженко, однако Довженко умер в 1956-м. Из-за конфликта с руководством ВГИКа диплом Иоселиани получил только в 1964-м. После получения диплома в СССР сумел снять всего три полнометражных игровых фильма: «Листопад» (1968), «Жил певчий дрозд» (1970) и «Пастораль» (1975). В 1984 году уехал во Францию, где и работает до настоящего времени.

Имя для мерзавцев

В «Листопаде» герой, который относится к вину не очень почтительно и готов разливать его в неготовом виде, носит имя Отар. Я всех негодяев называю Отар, чтобы никому не было обидно. Так проще, потому что никто не придерется. Назовешь его Мераб, или Тенгиз, или Зураб – и какой-нибудь Зураб обидится.

Совесть в вине

Есть такой «Третий винный завод» в Тбилиси. И где-то в 1960-х годах они решили попытаться сделать вино кахетинским способом: из винограда с гребнями, в больших кувшинах-квеври, зарытых в землю. Все сделали как надо, но в то время они не могли удержаться и в вино обязательно добавляли сахар. И вот главный винодел, Жгенти, пожилой уже, импозантный человек, привез двух стариков из Кахетии, чтобы те попробовали это вино. Они попробовали, их спрашивают: «Чего не хватает этому вину?» И один просто сказал: «Совести».

Кадр из фильма «Сады осенью». Фото: © Архив SWN

Авторское вино

Если вино делается по совести, то получается странная вещь: винодел какую-то подпись оставляет в своем вине. Вот тот же виноград, та же лоза, и растет она географически на таком же месте: а у одного одно, у другого – другое. Есть какая-то мистика во всем этом. Виноделие – это изумительно благодарный труд. Очень тяжелый, но благодарный.

Я вам расскажу одну простую историю. У меня есть товарищ, оператор Лионель Кузэн, с которым я снял две картины, одна из них – «Маленький монастырь в Тоскане». Был чудный оператор. Он ехал на велосипеде под дождем, и какой-то полицейский на мотоцикле не справился с управлением на мокрой дороге, упал – и мотоцикл нашел моего товарища. Из-за этой аварии он потерял сетчатку правого глаза, которым оператор и работает. В это время поместье Banfi в Тоскане испытывало некоторые трудности. У них были огромные участки земли, не только виноградники, но и необработанная земля, и он купил у них 34 гектара за копейки. А в Тоскане он купил землю, потому что во Франции виноградник не купишь.

Это была пустошь, он назвал свое поместье Cupano, взял в аренду трактор, сел на него, и с этого трактора он не слезает уже десятый год. Очистил участок от камней, каждую лозу сам посадил своими руками, лелеял виноградник, ухаживал за ним. А виноградник его находится в Монтальчино. И он замахнулся на это вино. Обрабатывает около 12 гектаров, потому что, во-первых, размахнуться одному очень трудно, а он делает все один, а во-вторых, он считает, что должен быть пейзаж, что должны быть деревья, чтобы это не было производством вина, а чтобы можно было выйти из дому и увидеть лесочек или рощу. Так вот, через пять лет у него получилось первое вино, через семь лет – второе. А в Брунелло очень строгие правила, и, конечно, чтобы назвать свое вино Brunello, надо, чтобы его одобрила большая комиссия. И вот эта комиссия попробовала его вино, и ее участники сказали: «Это Brunello, и еще какое! И это Brunello с вашим оттенком».

О русском вкусе

И вот Cupano Brunello di Montalcino – это изумительное вино. Он его потом посылал на дегустации, на конкурсы, медали всякие получил, высокие оценки в разных рейтингах. Недавно он мне сказал: «Я тебе дам шесть бутылок, отвези их в Москву». Я приехал с этим вином в Москву. А в Москве вино просто называется вином. И никакая подпись, никакое Brunello, никакое авторство никого не интересует.

Я понес это вино какому-то специалисту по винной торговле, он сказал: «Сколько декалитров?» Я позвонил Лионелю и спросил. Он ответил, что у него есть 4000 бутылок. Человек, к которому я в Москве обратился, сказал: «Это мало». Я ему рассказал, что это за вино, какие у него оценки. Но он сказал, что дело безнадежное, потому что, если бы у него было бы несколько десятков тысяч бутылок… Но ведь Brunello не делается в таких объемах. Лионель ужаснулся, услышав про десятки тысяч бутылок: «Они не понимают, что это за вино? Как я могу сделать 8000 декалитров?» Так что упрекните ваших читателей в том, что они ни хрена в вине не понимают,и что им важно количество, а не качество.

Кадр из фильма «Утро понедельника». Фото: © Архив SWN

Вино – это не картошка

Молдавия, Крым и Грузия при Брежневе стали соревноваться, кто перевыполнит план по вину. А вино – это не картошка. Перевыполнить план невозможно, потому что лоза дает столько-то винограда в зависимости от года. Она может дать много винограда, но будет дрянь. Во Франции, когда виноград созрел, комиссия определяет, вино это или не вино. И если не вино, то все идет на перегонку, на спирт. И чем больше на лозе висит гроздей, тем они слабее. А Грузия в то время дважды перевыполнила план – ну что это такое? То есть это была вода, сахар и какой-то виноградный сок.

О вкусе: филе-миньон и Шуберт

Я однажды был в Свердловске, который называется сейчас Екатеринбург. Это был рабочий город, довольно мрачный, серый и унылый. Отыскал я какой-то ресторан, зашел туда: масса народу, все курят и пьяные все. Я сел, дали мне меню, и там написано вдруг «филе-миньон». Я сказал: «Вот это я хочу». Принесли. Подошва. Я с ней боролся-боролся, разозлился очень и пошел повидать повара. Говорю: «Что это вы мне принесли, это что, филе-миньон?» Он сказал: «Ах, вы хотите филе-миньон?» Принес он мне филе-миньон – это была прелесть. Я съел его с наслаждением и пошел его поблагодарить, сказать, какое чудное блюдо. И спросил: «Почему вы мне сперва принесли подошву?» Он мне говорит: «А вы их видели? Они же окурки в мой филе-миньон гасят!»

И это можно сравнить с ситуацией с Brunello: его просто пьют не задумываясь – и все, особенно если это новые русские, которые абсолютно ничего не понимают в вине. Вот, например, ходят люди в концерты. Элисо Вирсаладзе играет Шуберта, зал полон, все в нарядах, сверкают бриллиантами и жемчугами, перчатки даже носят. Из них, может быть, человек двадцать слушает музыку. Остальные просто ходят, потому что это концерт, это светская жизнь. Вино – это такая вещь, которая воспитывается, и воспитывается очень долго.

Коппола

Однажды я был у Френсиса Форда Копполы. Мы сидели, и он говорит: «Пойдем, я тебе покажу свою студию звукозаписи». Чтобы показать все ее возможности, он поднял децибелы до максимума, то есть звук тебя бьет как молотком по печени. А внизу, говорит, погреб. Мы спустились вниз, стоят громадные бочки. Я спрашиваю: «И это вино слышит все из этой твоей студии?» А это недопустимо. Шуметь при вине нельзя. Курить нельзя. Когда у дам, которые работают на винодельнях, определенные периоды в жизни, их отправляют в отпуск. Вино нервное, оно реагирует на все.

А у него студия, которая выдает дикое количество децибелов, и стучит это все по вину. Отправляя меня обратно в Сан-Франциско, он мне дал с собой несколько бутылок, с его портретом. Я их привез в Париж, открыл, попробовал, и это была такая дрянь… А виноградники у него очень хорошие, старый дом, очень красиво. Но он американец – дикий народ, ничего не поделаешь.

Кадр из фильма «Сады осенью». Фото: © Архив SWN

Клошары и алкоголики

Есть странные вещи, есть алкоголики, которые стали пьяницами, присосавшись к вину. Не от водки, а именно от вина. В Грузии есть такие люди, они пьют дешевое белое вино, но не могут остановиться. Оно возбуждает их, наверное.

Во французских фильмах, особенно за последнее время, вина не пьют, насколько я знаю. Раньше был такой режиссер Макс Офюльс, у него были фильмы, где люди напивались. Французское общество тяжелое, оно давит на человека. Напившись, они от чего-то избавляются.

Была, например, такая категория людей во Франции, как клошары. Можно поставить знак равенства между клошаром и пьяницей. Клошары пьют жуткое вино фиолетового цвета, дешевое, раньше оно стоило три франка бутылка. А некоторые виноделы просто выставляли в корзине ненужные им бутылки, и клошары проходили и забирали. Но, что бы они ни пили, это были люди, которые ушли из общества по призванию. Не потому, что они бомжи, или не потому, что они бездомные, а по призванию. И какой бы напиток ни был отвратительный, они при винопитии друг с другом общались, что-то рассказывали. Мне некоторое время довелось пожить среди них, это были очень серьезные разговоры. Во всяком случае среди людей, посещающих рестораны и разные питейные заведения, я такого уровня общения не встречал.

Запрет курения

Вот сейчас пытаются запретить курить во Франции. Как известно, от курения не умирают. В Соединенных Штатах запретили курить по призыву Юла Бриннера, но количество раковых заболеваний легких не уменьшилось. А во Франции запретить курить – это не в Италии.

В Италии люди заходят в кабак, пьют эспрессо или граппу и уходят. А если они пьют вино, то пьют его на воздухе, потому что там тепло, и курить там можно. Во Франции зимой усталые люди после рабочего дня, кто бы они ни были, чиновники, работяги, полицейские, жулики, кто угодно – все опираются на стойку, сидят, и то один угощает всех, то другой всех приглашает, и курят при этом. Тут уже о качестве напитка речь не идет, потому что пьют они, конечно, пастис или перно, или пьют очень странный напиток, который называется «Кир» – белое вино с кассисом.

Люди общаются после длинного утомительного дня, прежде чем плюхнуться в атмосферу родного очага: «придешь домой, там ты сидишь». Сидят мужики, попивают – и курят. Как они добьются, что это запретят? В Испании не получилось, потому что там есть традиция тапас, то есть таких мелких закусок, с которыми пьют вино, и сидят, опершись о стойку, и беседуют. И тоже курят. Поэтому в Испании этот номер не прошел.

Кадр из фильма «Утро понедельника». Фото: © Архив SWN

Французские традиции

Во Франции все очень просто: вино является объектом гастрономическим, оно сопровождает то или иное блюдо. Вас спрашивают: «Что вы будете пить?» – и ответ зависит от того, что вы едите. К устрицам подают совиньон или мюскаде, к рыбе – шабли и т. д. Но французы любят хорошее вино.

Я во Франции за столом пить не могу, потому что вот эта привычная обстановка отсутствия ритуала вокруг вина, когда вином просто запивают пищу для того, чтобы с гастрономической точки зрения создался какой-то гармоничный букет, – это меня не интересует.

Грузинское застолье

Я, конечно, мечтаю о том времени, когда мне было доступно кахетинское «рыжее» грузинское вино. Его можно было пить много. Недаром в Грузии пьют из рогов. Сейчас, после наступившего советского разврата, пьют из разных сосудов: из стекла из-под керосиновой лампы, зажав донышко ладонью, из детских горшочков, из чего угодно. Но рог – это какая-то языческая традиция, потому что, выпив из рога, надо его перевернуть, чтобы показать, что он пуст.

Есть рога небольшие, они с виду очень импозантные, а внутри помещается 300-400 граммов, есть глубокие рога, а есть рога, из которых неприлично пить. Много вина одним духом – это неприлично, это уже как спортивное соревнование. Рог отличается тем, что его нельзя поставить или положить, поэтому его надо опустошить. Какая-то странная традиция.

И конечно, застолье в Грузии – это как мистерия, как месса. Есть правила. Никогда ни в коем случае нельзя говорить про собутыльников плохо. Нельзя кого-то обидеть. Можно сказать в тосте, как мне нравится, что кто-то совершил один маленький хороший поступок. Все остальное было дрянь, и все знают, что дрянь и что человек дрянной, но надо подчеркнуть одну маленькую черту в нем хорошую – для того, чтобы его ободрить, направить на путь истинный, поддержать в добрых деяниях.

Поэтому рог пьется не просто так, он переходит из рук в руки, и каждый произносит тост, искренний, неискренний… Но в советское время, уже при большевиках, винопитие превратилось в славословие всяких мерзавцев. Про тосты, которые они друг другу произносили, всем было известно, почему они их произносят, и никто этому не верил. В деревне до сих пор произносят тосты серьезно, потому что никто ни от кого ничего не хочет, никто не добивается должности при помощи славословия, никто от этого квартиры не получит. Это очень важно – пить вино с чистыми намерениями, а остальное все будет не впрок. Поэтому у них болит голова, поэтому они напиваются, поэтому щеки красные. Это ужас. Но и поделом.

Кадр из фильма «Сады осенью». Фото: © Архив SWN

Например, «Пир» Платона

Они не могли беседовать без вина. Но ведь известно, что греки разбавляли вино водой один к восьми. Они просто попивали – и беседовали. Но беседовать без вина невозможно. Есть какая-то доля отрешения от суеты, мысль о том, как оглянуться назад, подумать о том, что будет, насладиться тем, что есть вокруг. И нельзя при хорошем вине, чтобы сидел хоть один мерзавец за столом, это все портит. Это портит застолье и сам напиток. Очень тонкая вещь.

А товарищи мои и я, мы как-то друг к другу привыкли, мы знаем, как мы это переносим, и когда кто-то появляется незнакомый, мы смотрим, как он пьет и что из него получится. Если он не выдержит, второй раз мы с ним за стол не садимся.

Грузинское вино и русская водка

В истории вина в Грузии за последнее время было очень большое количество коллизий, и к нему относились с недоверием. А крестьяне пили свое настоянное на сахаре вино с большим удовольствием, то есть испортился вкус. Так было до последнего времени. Я думаю, что уже лет пять-шесть вино стали делать хорошее. Именно в это время в России решили, что оно отвратительное.

В России в то же время параллельно всей этой кампании, которая носит очевидно политический и подкопный характер, погибло очень много людей от водки, в которой присутствует метиловый спирт. Водку я покупаю в Москве с большой опаской – чем она дороже, тем легче отравиться. В Москве я покупаю все-таки вино. Сейчас, например, появились очень хорошие сухие португальские вина.

О стойкости

Я снимал фильм «Листопад» на винных заводах в Цинандали. И там стояла в подвале бочка белого вина, но не простого, а очень хорошего, которое добавляли в шампанское брют около 50 граммов на бутылку для облагораживания вкуса. Но вы же знаете, что такое киношники, они пронюхали, что эта бочка открыта. Пришли со шлангом, с грелками и стали это вино себе заливать.

И главный винодел в Цинандали пришел и сказал: «Подождите, не надо. Нельзя это делать». Он поставил им большой чан с обычным вином, повесил кружки алюминиевые вокруг и сказал: «Пейте сколько хотите, но здесь». Тогда и осветители, и тележечники, и все стали пить. Но пока ты пьешь в подвале, то ничего, а вот когда выходишь на улицу, на воздух, то уже не все твердо стоят на ногах. Я им сказал: «Пейте сколько хотите, а кто не сможет – уйдите и покиньте нас». И многие ушли из группы, потому что лыка не вязали, руки были вялые, ноги ватные, а остались только стойкие. Среди них и ваш покорный слуга.

Я пока снимаю, у моего оператора около штатива камеры есть такая корзиночка. Извините, но во время съемок я не пью вина, я пью водку. Когда что-то не получается, мне из группы говорят: «Хлебни немножко, придумаешь». И действительно, иногда помогает. Чаще всего помогает.

Кадры из фильма «Листопад». Фото: © Архив SWN

О дегустации

У меня был очень странный случай. В Грузии мы пили «восьмой номер», очень хорошее кахетинское вино, которое пьется очень хорошо, не действует на нервы, и после этого вина никто не испытывает никакой агрессии, все расслабляются, все дружат, все любят друг друга. А у меня был друг Жак Амальрик, он был корреспондентом журнала Le Monde в Москве. Мы подружились, он бывал в Кахетии, мы его там принимали, угощали.

И вот наконец меня выпустили из Советского Союза, и я приехал первый раз в Париж. А он в это время уже был в Париже заведующим иностранным отделом в Le Monde. Я позвонил ему, сказал, что я приехал, он мне объяснил, как добраться. У них редакция раньше была на Итальянском бульваре, очень старинное, уютное здание, маленькие кабинеты. И он говорит: «Приходи после двенадцати, мы выпустим журнал и будем свободны». Предупредил всех своих сотрудников, что придет человек из Грузии, который понимает толк в вине. И купил две бутылки Mouton Rothschild, не помню, какого года, но очень хорошего, драгоценное вино.

Я пришел, они все сидели в этой комнатушке, и он торжественно мне налил попробовать. Я говорю: «А остальным?» Он: «Нет, ты сперва попробуй». Я очень просто и наивно, по-грузински, сказал: «Будьте здоровы!» – и хлоп – выпил бокал. У них на лицах появилось большое изумление. Он сказал: «Вы знаете, наверное, он нервничает». Я возразил, что ничего я не нервничаю, а вино очень хорошее. Налили мне еще попробовать. Я и второй бокал выпил.

Хорошее вино чувствуешь. Я его в гортани чувствую, а потом, когда я его выпью, оно эхом отзывается там, что называется во Франции palais, то есть на нёбе. И тут Жак отобрал у меня эту бутылку и сказал: «Принесите ему столовое вино, ему все равно». И действительно, хорошее вино я так и не привык пробовать губами, нюхать его как-то специально. Плюс ко всему я курю, поэтому дегустатор из меня никакой. Но очень хорошее вино я обожаю. Я просто его чувствую.

Материал впервые был опубликован в Simple Wine News №15.

Фото на обложке: © Архив SWN.